Книга Исповедь дьявола, страница 248 – Софи Баунт

Что же мне делать?

Как доказать Еве, что она может мне доверять?

Я бы себя не простил, бросил бы гнить в подвале, а вот она вернулась. Могла забыть дорогу в этот гребаный дом, но нет – вернулась. Более того, выпустила меня!

Неужели посещение матери так сильно на ней сказалось?

Черт возьми, она не виновата в том, что случилось с Эллой! Виноват кто угодно, особенно я, но точно не Ева. Мне больно смотреть на нее. Раньше я и не задумывался, как она мучается из-за того, что случилось с ее матерью, не задумывался, что она винит себя в ее болезни.

Вздохнув, я нахожу на полке гель с запахом кокосов и мою им голову, тело и… гадство, забыл про Шныря. Надо было его помыть, а потом уже себя (если бы я остался жив).

Ощутив себя приемлемо чистым и в меру пахучим кокосом, я выбираюсь из теплой душевой кабины и беру красный махровый халат, в котором чувствую себя Дедом Морозом. Надеюсь, Снегурочка сегодня будет благосклонна.

К снятой ранее одежде я прикасаться не хочу. Я в ней несколько дней просидел, и воняет она хуже дохлого скунса. Надо бы закинуть ее в стиральную машинку на кухне, но боюсь совершать лишние перемещения по дому и вольности. Я обещал Еве быть ее послушным мальчиком. И буду им. Пока она не почувствует себя в безопасности.

Впрочем, на кое-что я все же решаюсь.

Перед тем как вернуться на кухню, я разжигаю камин в гостиной, где повсюду стоят картины Евы, написанные совсем недавно: на них лесные пейзажи и одинокий волк. На стене портреты жертв «Затмения». Все, кого убила Рената… Ева. Моя Ева. Сжечь бы этот дом к чертовой матери! Не дом, а огромная улика.

И когда я стал размышлять как преступник?

Ева ставит в духовку курицу и замирает при виде меня.

— Минут пятьдесят надо подождать, – говорит она. – Но я сделала тебе бутерброды с ветчиной. Больше в холодильнике особо ничего нет, извини.

Она слегка испуганно смотрит на мой халат, будто осознание, что под ним я голый, не дает ей покоя.

— Ты извиняешься перед пленником? – улыбаюсь я.

— Когда ты держал меня в плену, я ни в чем не нуждалась. Особенно в еде, – расстроенно напоминает она.

— Я держал тебя взаперти лишь временно и не потому, что ненавидел, Змейка. Я хотел помочь, хотел выяснить, что с тобой происходит.

Потоптавшись и пряча взгляд, Ева огибает меня и покидает кухню со словами:

— Тебя невозможно ненавидеть.

— Скажи это Глебу, – смеюсь я, преследуя ее.

Я стараюсь себя одергивать, но мужское начало берет верх, и я вскользь любуюсь ее фигурой: особенно тонкой талией, за которую я прижимал ее к себе на этом самом пушистом ковре перед камином, и шикарным задом, обтянутым белой тонкой тканью, за который очень уж хочется ухватиться, но Ева с размаху выбьет мне кулаком зубы.

Без зубов соблазнить ее вряд ли получится, а в глубине души я на это очень надеюсь. Я соскучился по ней. Мозг понимает, что девушка ненавидит меня, но тело нет. Я хочу Еву, мать вашу, как умирающий от жажды в пустыне – дождя. Я мечтаю о ней каждую ночь, мечтаю шептать ей на ухо, как люблю ее, и чувствовать, что она мне верит, а потом ласкать ее до сладких стонов удовольствия. Никто и никогда не будоражил во мне ничего подобного.

Я готов на все ради этой девушки и не знаю, как быть, ведь Ева считает меня скотиной.

— Это же Глеб рассказал тебе о Давиде, верно? – спрашиваю я, наблюдая, как Ева ищет что-то в коробке.