Книга Исповедь дьявола, страница 246 – Софи Баунт

— Ты так сильно любил того мерзавца? – не справившись с чувствами восклицает она, и я закрываю глаза, чувствуя болезненные удары своего сердца, ведь Ева плачет. – Что заставило тебя так поступить? Я все время думаю о твоем поступке, но это какой-то бред. Не верю, что ты мог прикрыть насильника.

Я кусаю нижнюю губу и до хруста сжимаю кулак, ибо боюсь сказать что-нибудь, что расстроит Еву еще сильнее. Однако потом протяжно выдыхаю и решаю быть максимально честным.

Хватит лжи.

— Пойми меня правильно. Я возненавидел его, когда узнал, что он натворил, мы больше не общались, и я пытался покончить с собой из-за того, что помог ему, но… он был моим самым близким другом, братом, а я не бросаю людей. Да, я не хотел его видеть, но не смог отправить на смерть. И я сделал все, что требовалось, чтобы опровергнуть обвинения. Лео убил его через несколько лет… это было ожидаемо. Ваша семья бы не простила. Давид прятался, насколько я знаю, но Лео его нашел. Однако своими руками я убить Давида не мог.

— Но ты убил меня…

Мое сердце трескается, и осколки звенят, осыпаясь на пол.

— Я ошибся, – бормочу я, чувствуя, что голос дрожит, а глаза слезятся. – Не знаю, как искупить вину перед тобой, Ева. Правда, не знаю. Я всю жизнь потратил на то, чтобы найти тебя; я верил, что ты жива; я считал, что если найду, то получу освобождение. Сначала мне показалось, что я его получил, а теперь понимаю, что чувство вины никуда не ушло. Оно не исчезнет. Потому что ты никогда меня не простишь.

Я вытираю глаза рукавом.

К счастью, мои слезы видит только Шнырь, который сидит на моей вытянутой ноге. Обычно я не позволяю себе рыдать перед кем-то, мне и перед Шнырем стыдно. Однако Ева определенно слышит, как я шмыгаю носом. Она – единственный человек, из-за которого я никогда не мог сдержать слез. Ничего не могу с собой поделать.

— Ты решил пожертвовать всем, что ты любишь – своей жизнью, – ради того, чтобы сбежать со мной. Зачем? – расстроенно недоумевает Ева. – Ты бы смог быть рядом, чувствуя вину?

— Я бы тебе рассказал… потом.

Она издает грустный смешок.

— Это когда же? Когда нам обоим будет под восемьдесят? Когда я уже буду глухой и тебя не услышу? Когда…

Я заставляю ее замолчать, громко произнося:

— Больше всего на свете я люблю не свою жизнь, Ева! Я люблю тебя! Ты самое важное. Потому что отныне ты и есть моя жизнь. Сначала бы я сделал все возможное, чтобы помочь тебе с разрушенной психикой, я бы помог тебе научиться снова наслаждаться этим гребаным миром во что бы то ни стало, а затем рассказал о прошлом и принял любое твое решение, ведь я готов умереть, если ты захочешь. Я толком и не пытаюсь выбраться отсюда. Я смиренно жду. Моя судьба в твоих руках.

— Хочешь сказать, что если я тебя выпущу, то ты никуда не сбежишь?

— Зачем тебе меня выпускать? – настороженно спрашиваю я.

— Сегодня Рождество, – тихо произносит она. – Я… ну… я всегда отмечала его в одиночестве.

— Если есть силы смотреть на меня, то я буду рад составить тебе компанию. Я не убегу. Даю слово.

На двери щелкают замки, раздается скрежет.

Я ошарашенно разворачиваюсь, поднимая голову. Ева стоит надо мной, держась за железную ручку. У нее красные заплаканные глаза. Я уверен, что у меня вид не лучше, и быстро вытираю краем кофты лицо, надеясь, что Ева не успела рассмотреть, до чего я жалкий.