Книга Кровь зимы, страница 30 – Екатерина Насута

Вдохнула.

И выдохнула.

Из живого человека силу тянуть — это не совсем то же, что из машинного концентрата. Сколько же намешано всего… ярость живая, сильная.

Её Кая заберет.

Второй рукой она вытащила коробку и пузырёк с нулёвкой. Вот так, теперь ниточку… хорошая у него ярость. Ослепляющая. Такая с лёгкостью лишит разума, достаточно будет пары капель. Пригодится.

А вот то, тёмное, это корень.

Это отдельно.

Отсечь поток получилось на диво легко, и Кая, подумав, что жизнь — вещь сложная, достала ещё один пузырёк. Конечно, раньше она не пробовала запечатать не эмоцию, а отраву, но почему бы и нет?

Тёмная какая.

Чёрная. С глянцевым отливом. И эта чернота ещё не успела разрастись, хотя и вытягивалась неохотно. Ничего. Кая справится.

Кая упёртая.

— Бестолочь, — Корноух накинул на плечи Каи толстую шкуру. Старую. От неё пахло пылью и ветошью, и всё одно самую малость — цветами. — Надо было уходить. А если б они поднялись?

— Не поднялись же, — шкура принадлежала неведомому зверю, но очень давно.

Мех свалялся, местами и вовсе облез, но всё одно под шкурой было тепло.

— Сейчас огонь разведу… вот в кого ты такая безголовая, а? — Корноух покачал головой. — Но… спасибо.

Он выдавил эти слова и спешно отвернулся.

— Я в первый раз, как попробовал, думал, что просто вот… как все… все жевали, а я чем хуже? Не хуже. И это ж не всерьёз. Так, посмотрю, что вообще такое. А потом, если не понравится, то и не буду. Я ж не дурак, становится, ну, как те, кто… ну, ты поняла, да?

— Поняла, — Кая завернулась в шкуру.

Темно.

Ночь в Трущобах — особое время. Опасное для одних. Дающее возможности другим. Кто-то прячется, кто-то выходит на охоту. И не всегда это люди. Стена высока, но… никто из живущих здесь давно уже не верил в её надёжность.

Там, на крыше, Корноух лежал долго. И она, подумав, что спешить особо некуда, вытянулась рядом. Вдвоём всегда безопаснее. Кажется, она и придремала. И видела во сне что-то такое, полное серого льда, но при этом совершенно не страшное. А очнулась от прикосновения.

— Что ты со мной сделала? — Корноух взял её за горло и сдавил. — Я же говорил, чтоб ты не лезла в мои мозги!

Ей даже на мгновенье показалось, что он решится.

Убьёт.

Убить человека легко, и Корноуху случалось. Она это знает наверняка. И её он мог бы. Но не стал. Разжал руку, сгорбился и заскулил, как-то совсем по-собачьи. А Кая села и потрогала горло.

— Я забрала ярость, — сказала она.

— Зачем⁈

— Она тебя убивала. Я забрала не всю. Нельзя забирать всё. Пустота будет, а она серая. Когда пусто, то нехорошо… — сложно рассказывать о том, что ты знаешь, что видишь, а другие не понимают. Кая никогда не умела объяснять нормально.

Да и кому объяснять было?

Крысу?

— И дурман тоже. Я не трогала тебя.

— Ты видела?

— Что?

— Видела⁈ Ты видела, какой я?

— Я не вижу. Чувствую. Ярость внутри, — она протянула руку, но Корноух не позволил прикоснуться, отшатнулся. — И ещё ненависть. Черноту. Другое. Разное. Плохое. Успокойся. Больше не буду. Дальше сам.

— Сам, — он вздохнул и, почесав оттопыренное ухо, спросил вдруг. — Есть хочешь?

— Хочу.

— Тогда пойдем. У меня тут нора поблизости. Отсидишься. А утром отведу, куда скажешь.

Надо было бы отказаться, но Кая кивнула.

Ночь — не самое лучшее время, чтобы соваться в верхний город. Да и храм закрыт. Скорее всего. И она устала.