Книга Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена, страница 105 – Виолетта Весна

— Пусть пройдет в переговорную. Дверь открыта.

— Хорошо.

Никита выглядел хуже, чем в последний раз. Бледный, с темными кругами под глазами, в пальто, которое он не успел толком расстегнуть. В руках держал тонкий конверт.

— Мария Сергеевна, добрый день.

— Добрый день, Никита.

Павел остался в коридоре, на виду, но не вошел. Никита заметил его и напрягся.

— Я не надолго.

— Слушаю.

Он протянул конверт.

— Александр Николаевич просил передать.

— Что это?

— Деньги.

Я не взяла.

— На что?

Никита сглотнул.

— Он сказал... на расходы. И чтобы вы не позорились просьбами у чужих людей.

Последнюю фразу он произнес тише. Стыдно было ему, не Александру.

Я смотрела на конверт.

Не из-за денег.

Деньги мне были нужны. Очень. В холодильнике лежали яйца, половина курицы, творог и вчерашний рис. Зарплата еще не пришла. Коммуналка висела над головой. Я считала каждую покупку.

Но этот конверт был не помощью.

Это была веревка.

Мягкая, дорогая, аккуратно сложенная.

— Никита, верните Александру Николаевичу.

Он будто ожидал, но все равно поморщился.

— Мария Сергеевна, может, вы просто...

— Нет.

— Он будет злиться.

— Это не новость.

Никита опустил конверт.

— Простите.

Я устала слышать от него это слово.

— За что теперь?

Он молчал.

Я посмотрела внимательнее.

— Никита, он прислал вас только с деньгами?

Никита сжал конверт так, что бумага смялась.

— Нет.

— Что еще?

Он посмотрел в сторону коридора. Павел стоял у окна, разговаривал с кем-то по телефону, но явно видел нас.

— Александр Николаевич просил узнать, какие документы готовит Мокеев. И... — Никита запнулся. — И кто из партнеров фонда сейчас общается с Павлом Андреевичем по реабилитационному проекту.

Я медленно села.

Вот оно.

Не догадка.

Не запах дыма.

Конкретное поручение.

— Он так и сказал?

— Не совсем.

— А как?

Никита закрыл глаза на секунду.

— Сказал: «Поговори с Машей. Она сейчас злится, но тебе доверяет. Узнай, чем они там собираются отвечать по клинике. И что Мокеев нарыл по документам». Примерно так.

Внутри стало тихо.

Очень.

Я не испугалась. Не сразу.

Сначала пришло странное облегчение: я не придумала. Не накрутила. Александр действительно давит. Не в ярости, не с криком, не кулаком по двери. Холодно. Практично. Через людей.

— Почему вы мне это говорите? — спросила я.

Никита открыл глаза.

— Потому что я больше не хочу.

— Чего?

— Делать вид, что это нормальная работа.

Он сел напротив без приглашения, будто ноги не держали.

— Я видел многое, Мария Сергеевна. Не только сейчас. И раньше. Звонки Виолетты, когда Александр Николаевич говорил, что едет по служебным вопросам. Как она приезжала в дом, когда вас не было. Не каждый день, нет. Но часто. Видел, как после вашего ухода он сначала приказал убрать часть ваших вещей из гостиной, потом сам вернул плед. Видел, как он злится на Бондарева не потому, что тот что-то сделал, а потому что рядом с ним вы говорите иначе.

Я молчала.

Каждая фраза ложилась на уже известное место. Не открывала новую рану, а подтверждала форму старой.

— Но это все личное, — сказал Никита. — Я не лез. Не имел права. А сегодня он велел узнать про клинику. И я понял, что это уже не про вас двоих. Там же люди ждут помощь.

Голос у него сорвался.

Он быстро отвернулся.

— Я не святой. Я много чего делал, потому что работа. Но это... я не хочу.