Книга Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена, страница 102 – Виолетта Весна

— От папы? — спросила я.

— Да. Семь сообщений.

— Что пишет?

— Просит приехать. Потом требует. Потом пишет, что нам нужно поговорить втроем. Потом опять просит.

— Ты хочешь?

Она покачала головой.

— Не сегодня.

— Тогда так и напиши.

Олеся посмотрела на меня.

— А ты не будешь говорить, что отец волнуется?

— Он волнуется. Но ты тоже имеешь право на паузу.

Она кивнула.

Написала.

Потом вдруг спросила:

— Можно я сегодня поеду с тобой в фонд? Не на весь день. Просто посижу где-нибудь, потом уеду. Я не хочу одна в дом.

Я подумала о правилах, о работе, о том, что не стоит смешивать. Потом вспомнила, что в фонде каждый день сидят люди, которым некуда сейчас деть свою жизнь, пока они собирают ее обратно.

— Спрошу Павла Андреевича, — сказала я.

— Бондарева?

— Да.

— Папа его ненавидит.

— Папа его почти не знает.

— Ему хватает.

Я улыбнулась.

— Позвоню Свете. Если нельзя, ты останешься здесь. Ключ у тебя есть.

— Хорошо.

Света ответила сонным голосом:

— Маша, если это не пожар, я вас уважаю меньше.

— У меня дочь после семейного конфликта. Ей нужно пару часов побыть не одной. Можно она посидит в комнате волонтеров? Тихо, без участия.

Света помолчала.

— Приводите. Только пусть не пугается нашего принтера. Он сегодня с утра должен быть особенно мерзким.

— Спасибо.

— И Маша.

— Да?

— Вы нормальная мать. Если вдруг опять решили сомневаться.

Я не успела ответить. Она отключилась.

Олеся смотрела на меня.

— Что?

— Можно.

— А почему ты плачешь?

Я вытерла щеку.

— Потому что у нас на работе очень грубая поддержка.

Олеся впервые за сутки засмеялась.

Негромко.

По-настоящему.

Я сварила кофе себе, чай ей, собрала контейнеры с рисом и курицей, нашла для нее сухую шапку. Мы вышли вместе.

У подъезда дядя Валера курил и ругался с дворником насчет соли на ступенях.

— О, две Ждановы пошли, — сказал он.

Олеся остановилась.

— Я Царева.

Дядя Валера пожал плечами.

— Пока да. А глаза все равно бабкины.

И пошел к мусорным бакам, оставив нас с этим странным благословением.

Олеся посмотрела на меня.

— Он всегда такой?

— Всегда.

— Мне нравится.

Мы пошли к остановке.

Холодный воздух щипал лицо. Автобус опаздывал. Люди рядом молчали, прятали руки в карманы, смотрели на дорогу.

Олеся стояла рядом со мной, плечом почти касаясь моего плеча.

— Мам, — сказала она тихо.

— Да?

— Я пока не знаю, как теперь любить папу и не злиться на него.

— Это не надо решать за один день.

— А ты знаешь?

Я посмотрела на серую улицу, на мокрый асфальт, на автобус, который наконец показался из-за поворота.

— Я тоже учусь.

Она кивнула.

— Тогда будем разучиваться и учиться вместе.

— Договорились.

Автобус остановился. Двери открылись с шипением. Мы вошли внутрь, протиснулись к середине салона и встали рядом у поручня.

Никто не уступил нам место.

И это было нормально.

Мы не были героинями чужой драмы.

Мы были две женщины утром в автобусе. Мать и дочь. Обе уставшие. Обе злые. Обе напуганные. Но уже не по разные стороны красивой семейной лжи.

Когда автобус тронулся, Олеся взяла меня под руку.

Не как маленькая.

Как взрослая, которой тоже нужна опора.

Я не сказала ничего.

Только накрыла ее пальцы своей ладонью.

В фонд Олеся вошла как человек, который заранее решил никому не мешать.

Она держалась рядом со мной, но не цеплялась. В холле поздоровалась со Светой, выслушала короткое: «Комната волонтеров направо, чайник там, принтер не трогать, он нервный», и впервые за утро почти улыбнулась.