Книга Не бывшая. Живая, страница 11 – Виолетта Весна

— Наверное, потому что мне казалось: если терпеть и не раскачивать, всё как-нибудь выправится.

— Не выправилось.

— Нет.

Лиза слезла с подлокотника.

— Я пойду к себе.

— Иди.

Когда дверь за дочерью закрылась, Анна вдруг поняла, что в этой подростковой прямоте больше честности, чем во всём её взрослом семейном опыте.

Телефон завибрировал. Марина.

Анна ответила сразу, даже не задумываясь. Голос подруги ворвался в тишину уверенный, тёплый, живой:

— Ну как ты?

Этот вопрос, заданный нормальным человеческим тоном, едва не лишил Анну самообладания.

— Жива, — сказала она и сама услышала, как сухо это прозвучало.

— Уже неплохо. Можно я сейчас приеду?

— Не надо.

— Это не вопрос вежливости, Ань. Это вопрос того, сидишь ты одна в квартире с этой бедой или нет.

Анна закрыла глаза.

— Он должен прийти к семи. К Лизе.

— А до семи ещё время есть. Я могу просто посидеть рядом и помолчать. Или привезти тебе нормальную еду. Или утащить тебя в кафе на двадцать минут. Или просто сказать, что ты не сошла с ума.

Анна слабо улыбнулась.

— Последнее звучит особенно заманчиво.

— Тогда я через полчаса.

Возражать уже не было сил.

Марина приехала с бумажным пакетом, из которого пахло корицей и свежим хлебом. Она вошла быстро, скинула сапоги, обняла Анну коротко, крепко и без лишних слов. За это Анна любила её всю жизнь: Марина никогда не путала участие с любопытством.

— Это тебе. Булочки, сыр, какая-то зелень. И не смотри так, я не считаю, что дрожжевое лечит душу. Просто у тебя дома пахнет воздухом, в котором давно никто не ел нормально.

Анна усмехнулась впервые за день по-настоящему.

Они сели на кухне. Марина налила чай, сама нарезала хлеб, как будто бывала здесь каждый день.

— Ну? — сказала она наконец. — Рассказывай.

Анна рассказала. Не всё подряд, а отрывками, как вспоминают аварию: фраза, взгляд, пустой шкаф, Лиза, звонок матери, чек из гостиницы. Марина слушала, не перебивая. Только пальцами постукивала по кружке, когда особенно злилась.

— Вот что я тебе скажу, — произнесла она, когда Анна замолчала. — Ты не обязана сейчас быть благородной.

— Я и не собираюсь.

— Собираешься. У тебя лицо человека, который уже начал искать, в чём он сам недоработал, чтобы другому было удобнее уйти.

Анна хотела возразить, но не успела.

— Не смотри на меня так, — продолжила Марина. — Я тебя сто лет знаю. Ты сейчас сидишь и внутри себя перебираешь: надо было быть легче, веселее, красивее, моложе, терпеливее, громче, тише. Всё что угодно, лишь бы не признать простую вещь.

— Какую?

Марина подалась вперёд.

— Что с тобой давно жили так, как будто ты обязана заслуживать нормальное отношение.

В кухне стало тихо.

Анна опустила глаза. На клеёнке лежали хлебные крошки. Марина всегда ела неаккуратно, с аппетитом, не стесняясь жизни. Анна вдруг подумала, как давно сама не позволяла себе есть с таким правом — не спеша, не прислушиваясь, кто что скажет.

— Это неправда, — сказала она наконец. — Он не был чудовищем.

— А кто сказал, что должен быть чудовищем? Самые страшные вещи вообще редко делают чудовища. Их делают вполне обычные люди. Спокойно. Удобно. Не повышая голоса.

Анна молчала.

— Ты же исчезала рядом с ним годами, — мягче сказала Марина. — Только не ври мне, что не замечала.

И в эту минуту воспоминания действительно поднялись одно за другим, как вещи, давно запертые в тёмной кладовке.