Книга Месть и любовь травницы, страница 115 – Эмма Серсанд

А меня оставили ждать, ждать, глядя вдаль, и молиться всем богам, которых я знала, чтобы они вернулись живыми.

Стоя у входа в свой шатёр, я смотрела вдаль, туда, где за холмами слышался глухой гул.

Слитный рёв тысяч голосов, лязг металла, крики и ржание коней.

Ветер иногда доносил запах дыма и смерти, и в этом запахе было что-то такое, от чего у меня по спине бежали мурашки страха.

Где-то там, за этими холмами, сражался Янь Цзинлэй, мой отец и сотни других воинов, которых я успела узнать за эти дни.

Первые раненые появились через час.

Сначала это были те, кто мог идти сам.

Они брели к лагерю, опираясь на копья, прижимая руки к ранам, с лицами, искажёнными болью и усталостью.

Некоторые шли, шатаясь, и падали у самых ворот, санитары выбегали им навстречу, подхватывали, укладывали на носилки и несли в лазарет — несколько больших шатров, поставленных на краю лагеря, где уже дымили костры с котлами горячей воды.

Я больше не могла просто стоять и медленно умирать от ужаса и мыслей, жив ли еще мой отец.

Я надела простое платье и пошла в единственное место, где от меня была польза, в лазарет

Внутри было шумно.

Стоны, крики, приказы и звон металла — лекари работали быстро, разрезали одежду, промывали раны уксусом и вином, накладывали повязки.

В воздухе стоял тяжёлый, густой запах, который въедался в кожу, не поморщившись, я вдохнула его и шагнула вперёд.

— Госпожа! — крикнул мне старый лекарь, которого я видела несколько раз. Он стоял у входа, весь в крови, и жестом подзывал меня. — Вы пришли помочь? Это хорошо, раненых слишком много, мы не справляемся.

Я кивнула, схватила корзинку с чистой тканью для перевязки и подошла к первому воину.

Он лежал на циновке, рука вся в крови, совсем молодой, лет восемнадцати, смотрел на меня с удивлением, будто не ожидал увидеть женщину в лазарете.

— Давай снимем это, — сказала я, присаживаясь рядом. — Я промою рану.

Он не стал возражать, с моей помощью снял верхнюю одежду и я увидела глубокий порез на предплечье — не смертельный, но кровь текла сильно.

Промыла его уксусом, чувствуя, как он вздрагивает от боли, и наложила свежую повязку, присыпав порошком из коры ивы, чтобы снять боль и не дать воспалиться ране.

— Отдыхайте, — я помогла ему лечь. — Вам нужно поспать.

Он кивнул и закрыл глаза, а я уже перешла к следующему воину.

Вскоре я перестала считать, только двигалась от одной раны к другой.

Промывала раны, накладывала швы, останавливала кровь и поила сонным отваром, успокаивала бредящих — я делала это снова и снова, и в какой-то момент мне начало казаться, что это не кончится никогда. К каждому новому раненому я подходила с замирающим сердцем, всматриваясь, одновременно боясь и надеясь увидеть знакомое лицо.

А лазарет жил своей жизнью — стоны и крики смешивались в единый гул, я научилась различать в нём самое главное: кто нуждается в помощи прямо сейчас, а кто может подождать.

Главный ужас начался через два часа, когда стали приносить первых тяжелораненых.

Их несли на импровизированных носилках: плащах, натянутых между копьями, несли на руках другие воины с более легкими ранениями.

Некоторые были без сознания, другие стонали, прижимая руки к животу или груди.

Я помогала лекарю, заменяя тех, кто уже валился с ног от усталости.