Книга Царь Скорбь, страница 330 – Джо Хилл

Ей ведь тоже следовало сидеть там. И там же сгинуть вместе со всеми. Только та сухозадая наркоша из «возродившихся» покончила с собой, а в предсмертной записке разболтала насчет Дафны и ее нычки с героином. И власти предержащие распорядились отправить Дафну сюда, на строгач, в Западную Виргинию. Думали наказать за плохое поведение, а вместо того, ни много ни мало, жизнь ей спасли. Как будто Господь особо приглядывает за некоторыми, причем не за худышками из «возрожденных», сидящими на черном герыче, а после кончающими с собой, не выдержав угрызений совести.

– Ну а какой нынче день, сама знаешь, – заметила сидевшая в ногах Дафниной койки женщина, время от времени делившая с Дафной камеру.

– Еще бы, милая, – прошептала Дафна, – ведь в этот день у меня тебя отняли.

Тюремная докторша говорила, что у Дафны повреждено белое вещество мозга – скорее всего, из-за злоупотребления метамфетаминами в молодости. Предупредила, что у Дафны могут возникать трудности с удержанием равновесия и с усвоением новой информации. Даже галлюцинации, сказала, возможны. Однако про то, что Джейн то приходит к ней, то уходит вот уже больше года, Дафна выкладывать докторше остереглась. Пропишет еще таблетки, чтобы ее прогнать, а Дафне этого совсем не хотелось. Джейн она всегда видеть рада, а тоскливыми ночами вроде нынешней, когда во всех камерах блока кто плачет, кто шепчется, и конца этому не видать, на душе куда легче, если рядом есть еще кто-нибудь.

Джейн, растянувшись позади, на койке, прижалась к материнской спине, обняла Дафну обугленной, иссохшей рукой поперек живота. Конечно, ее появлению Дафна была рада всегда, только глядеть ей в лицо (полопавшаяся, слезшая кожа, обгоревшие мускулы, закопченный череп) привыкнуть никак не могла.

– Пасха, – поправила Джейн.

– День воскресения, – шепнула Дафна мертвой девчонке, обнимающей ее со спины.

– День возвращения, – заверила ее Джейн. – Твое возвращение близится, мама. Камень воротится к тому, кто его толкнул^[227], а ты выйдешь из этой тюряги, в которой мир старался похоронить тебя навсегда, и станешь судьей над живыми и мертвыми.

– Ну да, я-то выживу, – ответила Дафна, – а вот еще кое-кто точно помрет, это как пить дать.

– Эй, там, заткни пасть! – рявкнула одна из надзирательниц, грохнув дубинкой по решетке оконца в двери ее камеры.

Дафна стиснула зубы, сдерживая вновь разбиравший ее смех, и крепче прижалась спиной к груди обнимавшей ее дочери.

«Гольфстрим» коснулся посадочной полосы Хитроу плавно, без подскока, без визга колес, и Колин Рен снял гарнитуру, довольный безукоризненно выполненной посадкой, взволнованный, разгоряченный шестичасовым перелетом через Атлантику в одиночку, если не брать в расчет второго пилота, миленькую миниатюрную двадцатидевятилетнюю Рон со жвачечно-розовой помадой на губах и шапкой непокорных темно-русых кудряшек. Ронни, горячо обсуждавшую с парой подруг, раскрутится ли он, Колин, «на Т» или как. А Колин узнал об этом с утра, прочитав ее СМС-переписку за последние полтора месяца. Он вообще не ездил и не летал никуда и ни с кем, не ознакомившись предварительно с электронными письмами, СМС и историей звонков спутника, пусть даже знал его многие годы.

«Можно притвориться, будто уронила что-то на пол в кабине, а после отсосать ему на 30 000 футов, как думаешь, д/д?»^[228] – гласила одна из эсэмэсок.