Книга Царь Скорбь, страница 140 – Джо Хилл

— Ну да! А у кого они, по-твоему, под конец все поголовно фальцетом запели? – фыркнув со смеху, вскричал Луэллин (родившийся только в двадцать четвертом, но это мелочи). – Лучше их пение не звучало ни до, ни после!

Впрочем, пробовать шампанское они не стали: ведь Луэллину нельзя. Бутылка отправилась в Кунсткамеру, заняв место между видеокассетой с документальными съемками исследований красной комнаты в амитвилльском доме с демонами^[98] и зубом мегалодона.

Однако, когда Гвен две недели спустя выкатила кресло с Луэллином во дворик, вымощенный камнем, их поджидал не только теплый, едва ли не влажный воздух, напоенный ароматами моря пополам с сосновой смолой, но и виски. Стоило Гвен прикрыть глаза, запахи хвои живо напомнили ей минувшее Рождество, заснеженный двор, Артура, вместе с нею волокшего к берегу ель, и ее сердце застучало в груди куда быстрее обычного.

Бутылки со скотчем Луэллин не разглядел и не понял, что для него приготовлено. Зрение он к тому времени потерял окончательно. Был час прилива; с моря доносился мягкий, ободряющий рокот волн, разбивавшихся о камни и с удовлетворенным шипением откатывавшихся назад. Колени старика Гвен загодя накрыла пледом: уж очень легко он подхватывал простуду, пусть даже погода – хоть в футболке ходи. Подкатив кресло к металлическому столику, Гвен заблокировала колеса, присела рядом и осторожно открыла деревянный ящичек-хьюмидор, пристроенный рядом с графином резного хрусталя.

Челюсть Луэллина отвисла книзу, в темном провале рта белели скудные остатки зубов. Донельзя отощавший, вряд ли понимающий, где находится, он здорово напоминал фото людей, освобожденных из концлагерей под конец войны. Сам Луэллин в Европе не был и их спасением не занимался, но как военнослужащий, помимо исполнения прочих обязанностей, помогал беженцам с розыском и переселением пропавших родственников в рамках программы послевоенного восстановления. Папки с его учетными данными аккуратно хранились в библиотеке, и Гвен ознакомилась с ними около месяца тому назад. Читала, перемежая чтением рукописи того самого неопубликованного романа, пожелтевшей, иссохшей, обтрепавшейся по краям. Как выяснилось, на службу Луэллин поступил всего за два месяца до Хиросимы – вот тебе и рассказы насчет зарезанных итальянских мальчишек…

— Подозреваю, ты твердо намерена испортить мне сей во всех отношениях превосходный денек принудительным приемом лекарств, – заговорил старик.

— Я взяла только то, что прописано доктором, – откликнулась Гвен. – Хотите начать с пары кусочков льда?

— Да, будь любезна. Вчера потерял еще один зуб, и во рту теперь… ох! Лунка сохнет, ноет – просто беда. Жаль, не додумался я сберечь все зубы, выпавшие за последние полгода! Из них вышло бы замечательное дикарское ожерелье. Для тебя, представляешь? Трофей, взятый с измученной жертвы!

Гвен осторожно плеснула скотча в бокал, полный дробленого льда, и подала старику.

— Сами управитесь?

— Наверное, да, – ответил Луэллин.

Поднесши бокал к губам, он замер, повертел его, приподнял лохматую бровь, потянул носом, вдыхая аромат скотча. На тонких губах старика заиграла слабая озорная улыбка.

— Виски, – пробормотал он. – Нет, точно виски! «Глен Гири», семьдесят восьмой год. О, этот запах! Аромат горелого мха пополам с грехом! Что это за садистские выходки, мисс Плебс? Вот уж не думал, что ты склонна к жестоким розыгрышам!