Онлайн книга «Собаня»
|
Из-за поворота человек. Пока далеко, а зрение у меня не такое хорошее, чтоб с большого расстояния толком разглядеть. Но ясно одно: с ним что-то не так. Ей-богу не так, ребята. Странно двигается. Косолапо. Дергано. Приближается. Мать честная, ну и отвратный же типище! Старый, горбатый. Волосы всклоченные, борода. Брови кустистые, сдвинутые. На переносице складка с этот вот самый овраг глубиной. Морда раздутая, синюшная, рот изогнутый. Не то у него лицо парализовало, не то конвульсии бог знает какие. Пиджак мешковатый такой, потертый, на локтях пузыри. Висит на горбу, словно на вешалке. Брюхо из-под рубахи наружу выпирает, как мячик баскетбольный. И грязный весь как свинья. В дерьме каком-то с головы до пят, что ажно в бороде застряло. Глина, наверное. Чешет быстро, торопится куда-то. А ногти-то, ногти! Желто-коричневые! И длиннющие! Как у Фредди. Нет, это я, конечно, загнул. Но жуть все равно. Смотрел я в какой-то передаче – мол, во времена средневекового мракобесия порой разрывали могилы свежеумерших, чтоб им кол осиновый в сердечко вбить. Если возникало такое подозрение у селян, что мертвяки из могилки по ночам встают да кровушку у своих живых соседей втихаря попивают. Вурдалаки, типа. Упыри. Так вот, вскрывали их гробы через неделю, две, месяц – обнаруживалось, что ногти и волосы выросли так нехило. Тогда уж и думать нечего – сразу кол в сердце, и пусть себе гниет с миром. Но ларчик, на самом деле, просто открывался: у всех дохляков после смерти ногти и волосы отрастают. У кого больше, у кого меньше. И незачем вокруг этого мистику разводить, да… И вот, представляете, этот фрукт на меня ка-а-ак зыркнет! Глаза сумасшедшие забегали туда-сюда, вверх-вниз, влево-вправо. Запах хуже, чем с помойки. Острая такая затхлость, залежалость какая-то. Мимо проходит. Я ему вслед смотрю – на лысину, колтуны стоячие с боков – и вижу что-то вроде шва. Трепанацию черепа ему, что ль, живьем делали? А он своей походкой колченогой резиновой дальше грязищу по сторонам раскидывает, дергается. Штанины по колено в глине. Ну и дела тут делаются, млядь… Добрался я, значит, обратно до дому. Заглянул внутрь. Тимофея как не было, так и нет. Был бы у меня номер его родичей – дал бы им знать о такой фигне. А так даже не втыкаю, что и делать-то толком. Ментам звонить смысла ноль – скажут, раз трое суток не прошло, то и искать не будем. Пойду попрошу этого старого козла дядь Митю обратно меня отвезти. Пару сотен суну. Откажется – пешком пойду. Пофиг, что промокну и промерзну. Главное домой вернуться из этих джунглей, млядь. Оно, конечно, и смех и грех, но я как представлю себя с выпущенными кишками на дереве вместо той собаки – ажно передергивает. Не, ну а что вы смеетесь! Кто-то ж это сделал – псинку невинную убил, распотрошил, на дерево закинул. Не медведь же, в самом деле. Хотя… кто его знает. Тут и медведям не грех водиться. Забежал еще раз на кладбищенскую горку позвонить – чем черт не шутит. Абонент не абонент. Только собираюсь уходить, вдруг вижу грязные следы на тропинке. Свежие. Уходят в глубь кладбища, в сторону леса. Отпечатки глубокие, четкие. Пойду посмотрю, мало ли. Иду, значит, по кладбищу. Чем дальше к лесу, тем сумрачнее. Все эти лица на меня пялятся – с крестов, с памятников. Есть совсем старые могилы, заброшенные. Пятьдесят третий год – как раз Сталин тогда помер… Сорок девятый… Сорок пятый – сразу несколько героев войны. За памятником никто не смотрит. Краска облупилась, звезда отвалилась… |