Книга Термос, Пельмени и Тайна Тестоленда, страница 57 – Рина Белая

Массивные двери распахнулись за спиной Васи. Он невольно бросил взгляд на зеркало — там уже никого не было. Ни следа. Только его собственное отражение, слегка напряженное и чуть сутулое.

Он хотел спросить: «А как она меня проведет, если ее не видно?» — но не решился. Граф уже стоял у окна, повернувшись спиной. Черный силуэт на фоне бархата ночи.

Вася сглотнул и шагнул в коридор.

Свечи вдоль стен то гасли, то загорались, как сигнальные огни аварийного выхода. Только где, черт возьми, тут выход?

Огоньки вели его, и он послушно шел. В нем боролось все: рассудок, уговаривающий просто довериться происходящему, и внутренний животный ужас, шепчущий:

А вдруг?

А вдруг за углом не теплая комната с постелью, а действительно сырая пыточная? С пилами, веревками и прочими инструментами, разложенными на столе с педантичной аккуратностью?

А вдруг он и вправду сам себя на тот свет провожает?

Он шел и ощущал, как страх наполняет грудь, словно вода — стакан. Еще немного — и прольется через край.

Коридор свернул.

Вася зашел за угол — и замер.

Всего в нескольких метрах впереди чья-то невидимая рука медленно, почти лениво, повернула дверную ручку и толкнула дверь.

У него внутри все сжалось. Он попытался вдохнуть — не получилось.

Сердце решило, что сейчас идеальный момент, чтобы сыграть в «угадай, когда я ударю снова». Оно не билось — выжидало.

Он сделал шаг вперед. Один. Потом еще один. Третий дался с трудом, — словно ноги на миг перестали его слушаться.

И тогда он увидел.

Прямо посреди комнаты, освещенной мерцающими свечами, стоял гроб.

Черный. Полированный. С глубоким глянцем, в котором отражались пляшущие язычки пламени. Даже Вася, далекий от ритуальных столярных изысков, понял:

вещь качественная.

Вася на мгновение задумался. Он не знал, что хуже — засыпать в гробу при жизни… или просыпаться в нем?

Он попытался усмехнуться — мол, смешно же. Но усмешка вышла кривой и застыла на лице, как восковая маска.

С трудом оторвав взгляд от этой зловещей середины комнаты, он бросил взгляд на огромное, в человеческий рост зеркало, стоящее в углу и, будто всерьез решив вступить в диалог с интерьером, неуверенно произнес:

— Простите… эм… а нельзя ли… ну, кровать?.. Классическую.

Свечи мигнули разом. Сердце Васи сначала вздрогнуло, потом опустилось куда-то к ступням.

В следующую секунду на поверхности зеркала, как от чьего-то вздоха, проступила испарина. И в этой легкой, влажной пелене появилась надпись, будто выведенная тонким пальцем:

«Ваша просьба принята. Будьте любезны обернуться».

Он медленно повернулся — и замер.

Гроб исчез.

На его месте возвышалась кровать. Настоящая, с плотным, будто подбитым войлоком матрасом и резными столбами, поддерживающими тяжелый балдахин из плотной ткани цвета угля. Постельное белье было безукоризненно выглажено. Подушки — пуховые, но высокие, как будто созданные для тех, кто привык держать спину прямо даже во сне. Изголовье — заостренной формы. В центре — готический крест, под ним витиеватая надпись на латинице, почти стертая временем.

Комната не стала уютнее — но в ней появилось нечто величественное, как в покоях монархов, где сны приносят либо утешение… либо приговор.

— Да уж… — пробормотал Вася, почесывая затылок. — Это вам не «Икея».