Книга Термос, Пельмени и Тайна Тестоленда, страница 60 – Рина Белая

Когда Вася приблизился, граф медленно провел рукой над поверхностью стола — воздух дрогнул, и на столе выросла шахматная доска. Хорошо знакомые Васе фигуры встали на свои места. Белые — будто только что вырезаны из сырой кости — гладкие, с молочным блеском. Черные — те же кости, но словно обугленные, будто вынутые из погребального костра.

Граф заговорил — негромко, но так, что каждое слово вонзалось в воздух, как холодный гвоздь в деревянную крышку гроба:

— Я мог бы превратить тебя в одну из этих фигур, Вася. И ты бы молча стоял на этой доске, пока другие вершили бы твою судьбу. Но в этом нет ни вызова, ни вкуса. Поэтому я позволю тебе сыграть.

— Сыграть? В шахматы?

Вася пожал плечами:

— Ну… а почему бы и нет? Хоть какое-то развлечение, — сказал он и сел в пустующее кресло напротив графа.

Сначала он оперся локтями на подлокотники, но тут же отдернул руки — слишком холодные, гладкие, как стекло. Вася потер ладони о джинсы, пытаясь вернуть тепло. Спустя несколько мгновений пальцы сами собой начали отбивать беспорядочный ритм по колену. Внутри копилось напряжение, но страха не было — еще нет.

Не дожидаясь, когда постукивание прекратится, граф вновь заговорил:

— Один ход — от тебя. Один — от меня. За каждым — событие. За каждым — изменение мира.

Он сделал паузу, и добавил с бесстрастной прямотой:

— Выиграешь — оставлю тебя в живых. Проиграешь — и я казню тебя.

Вася остолбенел, судорожно пытаясь вспомнить, когда в последний раз выигрывал в шахматы.

Двор. Старый стол с облупившейся краской. Пахнет солнцем, пылью и табаком. Его дед — с вечно щурящимися глазами и добродушной улыбкой — говорит:

«Ходи, Вася, даже если не уверен. Стоя на месте, еще никто не выигрывал».

И он тогда пошел ферзем — по ошибке.

Дед проиграл. Нарочно.

Вот только граф — не дед. Поддаваться он не станет.

Граф откинулся в кресле и сложил руки в замок:

— Сделай свой первый ход, просто Вася из панельного рода.

Вася бросил взгляд на лицо графа — каменное, лишенное всякого выражения. Затем перевел взгляд на шахматную доску, где фигуры застыли в пугающем безмолвии, будто ждали его приговора.

Он медленно протянул руку к белой пешке. В тот же миг та задрожала — почти незаметно, но ощутимо. Словно осознала, что ее сейчас бросят на поле боя первой.

Вася резко отдернул руку.

— Офигеть… — только и выдохнул он, глядя на дрожащую пешку. — Это ведь не просто кусок кости. Она… она живая, да?

Граф не ответил. Лишь уголки его губ дрогнули в улыбке, будто он наслаждался моментом.

Вася наклонился ближе к доске. И только теперь, приглядевшись, понял, что фигура перед ним — не безликий силуэт.

Это было лицо, вырезанное с пугающей точностью. Лицо молодой девушки, на котором отчетливо читался страх — не скульптурный, а живой. Такой страх невозможно создать резцом — он может появиться только сам. Изнутри. От понимания, кто ты есть… и что с тобой сделают.

Вася различал тончайшее дрожание подбородка, напряженную линию шеи, плотно сжатые губы. Но самое страшное — это были ее глаза. Крошечные, прорисованные с невозможной точностью, с четкими ресницами. Они смотрели прямо перед собой — широко раскрытые, наполненные беззвучным ужасом.

И тут Вася понял: это не шахматная фигура. Это настоящий человек, запертый в этом куске кости. Живая душа, заключенная в оболочке, чтобы безмолвно стоять в строю.