Книга Чужак и не его Сновидица, страница 110 – Рина Белая

— Мне нужен снимок человека или места, чтобы открыть переход.

— У меня нет ни того, ни другого, – спокойно ответил чужак.

Я сразу подняла глаза. Несколько мгновений просто смотрела на него, пытаясь понять, шутит он или говорит серьезно.

Чужак чуть склонил голову, и в уголке его рта появилась уже знакомая мне довольная усмешка.

— У меня есть только это.

Он опустил руку в карман темных штанов и выудил что-то маленькое. Металл коротко блеснул в свете камина, прежде чем он протянул предмет мне.

Я машинально подставила ладонь.

Монета легла в нее холодным тяжелым кружком. Я нахмурилась и поднесла ее ближе к огню. На одной стороне был выбит странный барельеф: мужчина и женщина, застывшие в поцелуе. Его ладонь касалась ее шеи, другая рука лежала у нее на спине; лицо женщины было запрокинуто вверх, волосы спадали на плечи, а линии платья повторяли изгибы тела. Чеканка была настолько тонкой, что в неярком свете камина казалось, будто их губы вот-вот дрогнут. На другой стороне монета была разделена крестом на четыре сектора. В каждом стоял свой символ – незнакомый, резкий, больше похожий на клеймо, чем на букву.

— Что это?

— Монета.

Я коротко хмыкнула.

— Странные у вас монеты.

Его брови едва заметно сошлись.

— Что именно тебе кажется странным?

— Обычно на монетах вырезают лицо правителя.

Он усмехнулся – с тем раздражающим спокойствием, от которого мне сразу захотелось возразить.

— Ваши правители вырезают на металле собственные лица только потому, что боятся исчезнуть.

На моих губах сама собой появилась снисходительная улыбка.

— Это называется память.

— Нет, Сновидица. Это называется страх смерти. Они боятся, что через пару поколений никто уже не вспомнит их имени. Поэтому лепят собственные лица на каждый кусок металла, до которого могут дотянуться. Жалкая попытка убедить мир, что они были важны.

Он взял монету и медленно перевернул ее, открывая сторону, где мужчина и женщина сливались в поцелуе, а затем снова положил мне на ладонь.

Я проследила за движением его пальцев и почувствовала, как щеки предательски вспыхивают. Смотреть на чеканку вдруг стало неловко. Особенно после того, как всего несколько минут назад эти же руки держали меня, пока я стояла, уткнувшись лицом ему в грудь.

Он, конечно же, это заметил. Уголок его рта дрогнул в кривой улыбке.

Раздражение мгновенно вытеснило смущение. Я сжала монету в ладони.

— Ни один нормальный человек не станет чеканить такое на монетах, – отрезала я. – Это нельзя выставлять напоказ. И уж тем более вкладывать в руки каждому встречному. Есть вещи, которые должны оставаться только между двумя людьми. А это…

Я подняла монету перед его глазами.

— Это недостойно.

Я сама слышала, как резко звучал мой голос, но остановиться уже не могла.

В Обители о подобном даже не говорили вслух. Наставницы могли часами читать лекции о долге, браке и продолжении рода, но никогда – о близости. Все телесное там прятали под слоями ткани, правил и благочестия.

А у них это… просто носили в карманах.

Чужак смотрел на меня с чуть приподнятой бровью. Казалось, мое возмущение его даже забавляет.

— Недостойно? – переспросил он и медленно отошел к камину.

Теперь между нами было несколько шагов. Я почти не видела его лица – только темный силуэт спины, широкие плечи и золотой контур пламени по краям. Голос его понизился, стал тише.