Книга Чужак и не его Сновидица, страница 111 – Рина Белая

— Разве недостойно смотреть в глаза женщине и думать о том, как она будет таять в твоих руках? Перебирать пальцами ее волосы, чувствовать под ладонью изгиб ее шеи, притягивать ближе, пока между вами не останется даже воздуха?

Он смотрел в огонь и говорил о близости спокойно, почти нежно. Словно делился мыслями, с которыми прожил всю жизнь и никогда не видел причин их прятать или стыдиться.

— Разве недостойно чувствовать тепло ее тела и понимать, что уже не можешь заставить себя отпустить ее? Целовать медленно, растягивая каждое мгновение, пока у нее не начнет сбиваться дыхание. Разве недостойно чувствовать, как она сама тянется навстречу, потому что ей уже мало одного поцелуя? Как вместо осторожности в ней остается только желание. Слышать, как ее дыхание срывается на стоны, которые становятся все чаще, все откровеннее. А потом как она шепчет тебе в губы то, чего никогда не сказала бы при свете дня.

Я не должна была смотреть на него. Но взгляд упрямо возвращался к обнаженной спине, к широким плечам, к тому, как мышцы едва заметно двигались при каждом вдохе. Ниже спина сужалась к пояснице, и взгляд невольно задержался там, где начиналась темная ткань штанов.

Я не должна была слушать его так внимательно. Но слушала. Он говорил о том, что всегда существовало где-то за гранью моей жизни, за пределами правил. Говорил так, будто в этом не было ничего грязного или постыдного.

Я не должна была представлять то, о чем он говорил. Но мысли уже жили своей жизнью, упрямо рисуя перед глазами опасные картины. Чужие руки на коже. Тело, прижавшееся в темноте. Поцелуи, от которых сбивается дыхание. От этих образов внутри медленно разливалось пугающее тепло, от которого сердце начинало биться быстрее.

Он медленно повернул голову ко мне, и отблеск огня коротко скользнул по резкой линии скулы.

— Разве это недостойно, Мирена?

После его вопроса комната на несколько мгновений погрузилась в тишину; только дрова негромко потрескивали в камине. И в этой тишине мне вдруг стало мучительно трудно вспомнить, с чего вообще начался разговор. С монеты. И моего возмущения. С попытки доказать ему, что подобное должно вызывать стыд, – услужливо напомнило сознание.

— Достойно, – ответила я, – но только если все это остается между двумя людьми, а не выставляется напоказ.

Потому что именно в этом, как мне казалось, и была ценность подобных вещей. В коротком, почти хрупком мгновении, когда два человека подпускают друг друга так близко, как не подпускают больше никого.

Я подняла монету, показывая ему чеканку.

— А это – недостойно.

Несколько секунд он молча смотрел на монету в моей руке, словно никак не мог понять, почему после его слов я все еще вижу проблему в обычном куске металла.

— Ты подменяешь понятия, Мирена.

Голос прозвучал спокойно, но прежняя мягкость исчезла из него полностью. Он повернулся ко мне, и пламя в камине дернулось, золотом скользнув по обнаженной груди, по темным шрамам, по напряженным мышцам живота. Еще мгновение назад он говорил о дыхании, тепле тел и поцелуях так тихо, почти задумчиво, что я успела забыть, с кем именно нахожусь в одной комнате. Но сейчас передо мной снова стоял чужак – опасный, хищный, слишком уверенный в себе.

— Давай я расскажу, что значит недостойно… – произнес он с ленивой усмешкой. – Недостойно воспитаннице закрытой Обители по ночам оказываться в чужих спальнях. Недостойно стоять рядом с полураздетым мужчиной, прятать чувства к собственному профессору и при этом принимать внимание какого-то Хранителя. Недостойно заключать сделки с врагом и своими руками открывать ему путь в сердце королевства, а потом делать вид, будто тебя смущает чеканка на монете.