Книга Падшая, страница 95 – Инна Дворцова

Дом стоял на самом краю оврага, прижавшись к склону, как гриб к пню. Маленький, покосившийся, с дранковой крышей, на которой росла трава. Но двор был удивительным.

Вдоль забора тянулись ряды самодельных вольеров из жердей и ивовых прутьев, в которых них сидели птицы. Я насчитала с десяток разных видов. Какие-то были мне знакомы: синицы, щеглы, свиристели. Другие — нет: крупные серо-голубые птицы с хохолками и маленькие, юркие, зеленовато-бурые, похожие на крапивников, но крупнее.

На крыльце сидел человек и кормил с ладони мелкую хищную птицу с рыжеватым оперением, которая цепко перебирала лапками по его пальцам, деликатно выбирая кусочки мяса.

Он был немолод. Лет пятьдесят, может, больше. Худой, жилистый, с обветренным лицом тёмно-коричневого цвета, как старая кора. Волосы — длинные, седые, собранные в хвост кожаным ремешком.

Больше всего меня поразили его глаза большие, круглые, жёлто-карие, с огромными зрачками. Птичьи глаза. Теперь я понимала, откуда прозвище.

Он заметил меня ещё до того, как я подошла к калитке. Птица на его руке вздыбила перья и пронзительно крикнула.

— Тихо, Рыжка, — он погладил птицу по спине, и та мгновенно успокоилась. Потом поднял на меня свои совиные глаза. — Чего надо?

Голос был хриплый, скрипучий, как несмазанная петля.

— Здравствуйте, — сказала я, останавливаясь у калитки и не пытаясь войти без приглашения. Приграничье научило меня уважать чужие границы. — Я ищу мастера-птичника, которого зовут Филин.

— Нет тут никакого мастера, — буркнул он, опуская глаза обратно к птице. — Иди, откуда пришла. Птиц не продаю.

— Я не покупать пришла, — сказала я ровно. — Я пришла предложить работу.

Он не поднял головы:

— Не нужна мне работа. У меня своя есть.

— Какая? — я демонстративно оглядела его двор: покосившийся забор, дыру в крыше, худую рубаху, заплатанную не менее пяти раз. — Кормить птиц, которых нельзя продать? Лечить чужих голубей за медяк? Перебиваться с хлеба на воду, пока Гильдия делает вид, что вы не существуете?

Он, наконец, поднял голову. В жёлтых глазах вспыхнул гнев. Птица на его руке снова крикнула, хищно раскрыв клюв.

— А ты кто такая, чтобы мне указывать? — процедил он. — Молодая, сытая, одетая. Пришла из города поглазеть на чудака? Или от Гильдии? Передай им, я скорее язык проглочу, чем вернусь к этим крысам.

— Я не из Гильдии, — я выдержала его взгляд. — Я Елизавета Стрешнёва. Хозяйка поместья «Чёрный ручей».

Что-то изменилось в его лице. Гнев не ушёл, но к нему примешалось удивление. Он медленно ссадил птицу на жёрдочку.

— Стрешнёва, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Стрешнёвы давно померли. Тридцать лет как.

— Не все, — ответила я. — Я внучка княгини Елены Стрешнёвой. Вернулась и восстанавливаю поместье. Мне нужна почтовая связь, и мне нужен мастер. Не гильдейская крыса, а настоящий. Такой, который чувствует птиц как себя.

Он долго смотрел на меня. Потом медленно встал. Он был высоким, выше, чем казался сидя и тощим, как жердь. Подошёл к калитке, навалился на неё грудью, разглядывая меня с расстояния вытянутой руки.

— Стрешнёвские сойки, — произнёс он тихо, и в его голосе я уловила нотку, которой не ожидала: почтение. — Я о них читал. Лучшая порода во всём Приграничье. Они не просто послания носили, они голоса запоминали. Слово в слово, интонация в интонацию. Их нельзя было обмануть: чужого они не слушали. Привязывались к хозяину по крови.