Книга Падшая, страница 97 – Инна Дворцова

Я вспомнила нашу башню в поместье. Круглая комната с окнами на все стороны света. Ставни давно выбиты. Идеальное место.

— Есть такая, — сказала я. — С видом на весь лес.

— Третье, — он помедлил, — я заберу с собой птиц. Всех. У меня тут шестнадцать голов. Они мне как дети. Бросить не могу.

— Забирай, — согласилась я без раздумий. — Всех до единой. Лукерья, наша дворовая, вольеры поможет обустроить.

Филин долго смотрел на меня, будто взвешивая на невидимых весах. Потом сделал шаг вперёд и протянул руку.

Его ладонь была сухой, жёсткой, покрытой мелкими шрамами от когтей и клювов. Я пожала её крепко.

— Когда едем? — спросил он.

— Сейчас. Телега у коновязи.

Он хмыкнул. Посмотрел на свой покосившийся дом, на овраг за забором, на серое небо Усть-Рубежного. Потом зашёл внутрь. Через пять минут вышел с котомкой за плечами и клеткой в каждой руке. Начал аккуратно снимать вольеры по одному. Птицы не тревожились — они ему верили.

Я помогала перетаскивать клетки к телеге. Егор, увидев процессию, вытаращил глаза.

— Барышня… это что, зверинец?

— Это наша новая почта, Егор. Знакомься: мастер Филин. Наш птичник.

Егор посмотрел на седого, тощего старика с совиными глазами, потом на шестнадцать клеток с птицами, которые заполнили половину телеги, и почесал затылок.

— Ладно, — сказал он философски. — Я уже привык, что с вами, барышня, скучно не бывает. Поехали, пока светло.

Обратная дорога была длиннее. Птицы требовали осторожности: нельзя было трясти, нельзя резко поворачивать. Филин сидел среди своих клеток, как наседка среди цыплят, и время от времени что-то шептал птицам успокаивая.

Я сидела рядом с Егором на козлах.

— Барышня, — тихо спросил он, когда мы миновали переправу. — А вы уверены насчёт этого… Филина? Чудной он какой-то. Дикий.

— Уверена, — ответила я и покосилась назад.

Филин сидел среди вольеров, и на его плече устроилась Пеструха.

Дикий? Да. Чудной? Безусловно. Но Тихон был прав: мне нужен был не просто мастер. Мне нужен был человек, которого, как и меня, выбросили на обочину. Который знает цену несправедливости. И который скорее умрёт, чем предаст тех, кто в него поверил.

Мы подъехали к «Чёрному ручью» на закате. Ворота были открыты, Варя ждала на крыльце, скрестив руки на груди и прищурившись. Степан стоял рядом, опираясь на топор.

Филин слез с телеги, огляделся. Его птичьи глаза обшарили двор, поднялись к башне, задержались на серебристом мерцании, пробивавшемся из ольховой рощи, там, где рос мой волшебный сад.

— Чую, — сказал он тихо. — Сила. Живая, чистая. Давно такой не встречал.

Пеструха на его плече распушила перья и издала долгую, переливчатую трель. Ей вторила ещё одна птица из клетки, потом другая. Через мгновение все шестнадцать пели, и их голоса сплетались в мелодию, похожую на ту, что играла музыкальная шкатулка в первую ночь, когда дом принял меня.

Тихон материализовался на заборном столбе, послушал, хмыкнул одобрительно и исчез.

Лукерья вышла из-за конюшни, вытирая руки о передник. Посмотрела на Филина. Он посмотрел на неё.

— Птичник? — спросила она.

— Птичник, — подтвердил он.

— Вольеры в башне ставить будешь?

— Буду.

— Пойдём, покажу, где жить будешь. И поешь с дороги. Негоже голодному за дело браться.

Она развернулась и пошла не оглядываясь. Филин, помедлив секунду, двинулся следом, неся по клетке в каждой руке.