Книга Падшая, страница 3 – Инна Дворцова

Ещё бы такое пятно на чести рода Поляковых. Дочь — блудница. Уму непостижимо.

— За такое короткое время новости как-то удалось разлететься в городе подобно стае воробьёв, — сказала я отцу. — Не сходится.

— Мне надоел этот разговор, Лизавета, — он едва сдерживал вновь нахлынувшую ярость. — Иди к себе в комнату и готовься.

— К чему?

— Через три дня, рано утром, пока не рассвело, и жители города спят, ты уезжаешь в поместье своей матери на границу империи.

— Но папа…

— И будешь жить там, пока твоя душа не упокоится с миром, — сказал как отрезал отец. Я поняла, что любые доводы бессмысленны и мне уготована участь хуже смерти.

Я стояла ещё несколько секунд, глядя на человека, которого когда-то называла папой. На женщину, которая заняла место моей матери и теперь выживала меня из родного дома. Гордость — единственное, что у меня осталось — заставила меня выпрямить спину и присесть в идеальном реверансе.

— Благодарю за милость, отец. — Мой голос не дрогнул. — Я приму ваше... великодушное предложение.

И я вышла из кабинета, чувствуя на спине их взгляды. Но краем глаза заметила, как мачеха прижимает к груди что-то синее и блестящее.

Моё помолвочное кольцо.

Мир окончательно рухнул.

Я стояла посреди своей спальни — той самой, где провела восемнадцать лет жизни, где мечтала, смеялась и плакала — и не узнавала её. Теперь это была чужая комната. Платяной шкаф зиял пустотой, словно голодная пасть, на туалетном столике не осталось ни одной милой сердцу безделушки, даже бархатные шторы сняли, оставив окна слепыми и голыми. На обоях светлели пятна там, где раньше висели картины.

Отец распорядился оставить мне только «необходимое для скромной жизни вдали от столицы». Перевожу с языка его ледяного, благородного презрения: старьё, которое не жалко выбросить на помойку.

— Простите, барышня... — Моя личная горничная теребила край передника так сильно, что костяшки пальцев побелели. Она старательно смотрела в пол, разглядывая узор паркета. — Я не могу... Матушка больна, сами знаете, а жених ждёт свадьбы к осени. Вы же понимаете...

Понимаю. Я прекрасно всё понимаю. Кому нужна служанка опальной аристократки? Репутация — это валюта, единственная ценность в нашем мире, а моя обанкротилась в тот миг, когда поползли эти липкие, мерзкие сплетни о моём «падении». Быть рядом со мной теперь, значит, замараться. Ещё утром я была завидной невестой, а сейчас прокажённая, от которой шарахаются даже слуги.

— Иди. — Я резко отвернулась к окну, чтобы не видеть унизительного облегчения на её лице. Голос прозвучал сухо и ломко. — И будь впредь более верной. И мужу, и хозяевам.

Дверь тихо закрылась, отсекая меня от прошлой жизни. Я осталась одна с двумя сундуками, в которые горничная кое-как побросала мои вещи.

В дверь постучали. Громко, уверенно. Я не ответила. Кому надо — всё равно войдёт. А кому не надо — пусть уходят.

— Барышня?

На пороге стояла девушка лет восемнадцати, крепкая, с россыпью рыжих веснушек на круглом лице и руками, красными от горячей воды и тяжёлой работы. Варвара, внучка нашей старой кухарки. Она обычно работала на кухне, таскала мешки с мукой и чистила закопчённые котлы.

— Я поеду с вами, — выпалила она с порога, не дожидаясь приглашения.

— Что? — Я развернулась так резко, что перед глазами поплыли тёмные круги. — Куда со мной?