Книга Граф в моей постели, страница 38 – Нина Венс

— Очень нестабильный рынок, — пояснил он.

Мы уже собирались уходить, когда кот зацепил лапой старую миниатюру. Под стеклом пошла трещина, лавочник охнул. Я попросила не трогать осыпавшуюся краску и объяснила, как временно закрепить повреждение. Он слушал, забыв о плате.

Пока я работала, лавочник несколько раз оглянулся на улицу. В конце концов я спросила, чего он ждёт. Он хотел отмахнуться, но кот улёгся прямо на закрытую счётную книгу, и хозяин словно потерял последнее место, куда можно спрятать руки.

Миниатюра изображала его дочь. Она давно жила в обычном времени, и отец не мог попасть к ней из-за долга за пользование дорогой. Бреннер предложил обменять долг на портрет. Не на воспоминание — пока только на вещь, через которую можно было к нему добраться.

Я показала лавочнику, как закрепить подложку, и отдельно записала, чего не следует делать. Он спрятал записку вместе с миниатюрой. Потом сказал, что хранитель ведомости сам когда-то приходил сюда с пустой фотографией.

Адриан перестал разглядывать ящик с титулами. Мы получили не просто адрес человека, который знает нужную бумагу. За дверью впереди тоже кого-то ждали. Это меняло тон будущего разговора ещё до того, как мы его начали.

Через час миниатюра лежала на ровной подложке, а у нас был адрес. Лавочник записал его на обороте объявления о пропавшем вторнике. Выйдя на улицу, Адриан долго молчал. Потом сказал, что его титул впервые оказался дешевле моих рабочих рук.

— Впервые тебе выдали честную оценку, — ответила я.

Он обдумал это и предложил не рассказывать родственникам.

Хранитель оказался моложе, чем я ожидала. Круглые очки всё время сползали ему на нос; волосы торчали так, словно он проверял исправность электричества головой. Его звали Глеб Ланской. В комнате за лавкой стояли ряды шкафов, но половина полок была пустой. На пустых полках аккуратно лежала пыль.

— Там были люди, — сказал он, заметив мой взгляд. — То есть документы о людях. Иногда это исчезает одновременно.

Глеб разыскивал сестру Еву. Бюро обещало ей год для завершения архитектурного проекта. Она подписала договор, получила время и исчезла из семейных воспоминаний. Только брат сохранил её имя: во время взыскания он находился на другом временном причале.

Он показал фотографию. Между ним и матерью оставалось место, слишком широкое для случайного промежутка. На спинке стула лежала чужая ладонь; её обладательница исчезла, а жест почему-то сохранился.

Я положила снимок обратно. Вспомнила взгляд Адриана, который когда-то не узнавал меня, и перестала считать нашу историю самой страшной в комнате.

Глеб достал из шкафа две чашки и долго не мог решить, какую оставить себе. На одной была трещина, на другой — смешной нарисованный ёж. Он поставил обе перед нами, а сам взял стакан. Позже я поняла: ёж принадлежал Еве, и пользоваться её вещами ему казалось почти отказом от ожидания.

На стене висел план города, составленный сестрой. У одного здания она нарисовала слишком большую дверь и приписала: «Чтобы начальство проходило вместе с самомнением». Глеб улыбнулся, когда я прочитала. До этого он говорил о ней почти торжественно, словно боялся, что смешная подробность уменьшит серьёзность потери.

Я спросила, любила ли она порядок. Он ответил: «В чертежах — да. В моей комнате — никогда». И рассказал, как Ева однажды разложила его архив по цвету папок, назвав это улучшением навигации. Мы рассмеялись. На короткое время сестра вернулась в комнату через привычную братскую жалобу — живой, неудобной и совсем не похожей на трагический символ.