Книга Любовь под наркозом, страница 79 – Екатерина Ромеро

Стискиваю зубы.

— Ляля в реанимации.

— Что? О господи, она в порядке?

— Состояние стабильное.

— Когда я могу ее забрать домой? Ей… это важно.

— Через пару дней.

— Пару дней? Бедная. Как она выдержит все это.

Присматриваюсь. Что-то тут нечисто.

— Что-то произошло?

— Да. В ночь перед выпиской бабушка у Ляли умерла. Единственная ее семья. Ляля очень домой хотела. Успеть увидеть бабушку в последний раз, попрощаться, да вот только когда я приехала, в палате ее не было уже. Я ждала долго, но потом уехала. Мы не дождались Лялю. В морге нам не разрешили столько времени ждать. Похоронили мы уже бабушку. Венки даже положили.

Становится еще хуже, чем было. Вот почему девочка так домой просилась. На похороны ей было нужно, но она даже слова об этом не сказала. Черт возьми.

— Послезавтра приходи. Выпишем.

— Хорошо. Спасибо.

Я должен уже часа три как быть дома, но я иду к ней. И мне все равно, как это выглядит и какие правила я нарушаю.

Наспех переодеваюсь, набрасываю халат и поднимаюсь в реанимацию.

Вокруг тишина, и это мое самое любимое время в клинике. Поздно вечером, когда тихо. Когда никто не мельтешит и не рыдает.

Вхожу в реанимацию, кивком здороваюсь с дежурной медсестрой и иду в палату к Ляле. Мне нужно увидеть ее сейчас. Просто промониторить, проверить, иначе не усну, но, как только дверь ее палаты открываю, застываю на месте.

Ляля лежит привязанная к кровати. Жесткие ремни туго затянуты на ее голых коленях и бедрах, животе, груди, руках.

От увиденного меня всего пробирает, так как я прекрасно знаю, в каких случаях их используют, и мне в голову не приходит, почему их применили к этой малышке.

От звука моих шагов Ляля оборачивается, и мою грудь обжигает пламя. Ресницы мокрые, глаза красные, заплаканные, губы искусанные. Сколько часов она так пролежала? Блядь…

— Ляля.

Подхожу к ней ближе, но малышка резко дергается. Так… словно испугалась меня. Впервые, но мне и этого с головой хватает, чтобы хорошенько выругаться про себя.

Слышу ее сбивчивое и хриплое дыхание, а еще этот взгляд. Задурманенный, затравленный, потухший просто.

Маленькие ладони подрагивают, все еще крепко стянутые ремнем.

— Спокойно. Не бойся. Сейчас.

Быстро подхожу к ней и ремни ее расстегиваю. Старые еще, тугие. Сжимаю зубы, чертыхаясь.

На хрена вообще это было делать? Такие ремни только для мужиков буйных используются, и то в крайних случаях, а не для таких девушек хрупких, как малышка.

Пока я расстегиваю ремни, Ляля лежит пластом и даже не упирается. Как застыла вся. Перепуганная. Зрачки расширенные только. Бледная, но даже сейчас красивая.

Куколка моя. Черт возьми, на хрена было ее так пугать?

Один из ремней не расстегивается прямо на ее груди, и я вижу, как Ляля напрягается. Ее дыхание становится еще более хриплым и взволнованным. Слезы собираются в глазах и падают на бледные щеки.

— Черт. Сейчас, малыш. Все. Все уже. Не бойся. Расстегнул. Не трогаю больше.

— Кирилл Александрович? Вы что делаете? – голос сзади. Медсестра заглянула.

— Это ты что творишь, Ирина? Что за беспредел устроила? Кто пациентку фиксировать разрешал?

— Мы действовали по инструкции. Она невменяемая. Вот, поцарапала меня. На людей бросается, орет, истерит, как ненормальная.

Быстро бросаю взгляд на девочку, отмечая красные отметины на ее руках и ногах от ремней этих проклятых. Она вырывалась, но сейчас лежит пластом. Даже не двигается. Плечи только немного вздрагивают. От всхлипов.