Книга Любовь под наркозом, страница 76 – Екатерина Ромеро

— Перестань орать на все отделение. Здесь тебе не богадельня.

— Нет! Вы не понимаете. Мне надо домой сейчас же. Скоро надо!

Я кричу, кажется, до срыва связок, но им все равно. Как и всем. Как и всегда.

Я все еще чувствую грубые руки этого урода медика и медсестры на моем теле. Они затягивают ремни так сильно, будто я какой-то опасный преступник, который может им чем-то навредить.

— Боже, хватит! Не трогайте… Не надо.

— Лежи так, пока не успокоишься.

Ремни больно впиваются в тело. Очень жесткие и не дающие подняться с кровати, однако, как только я ощущаю их на себе, реакция работает точно наоборот.

Вместо того чтобы прийти в себя, я просто начинаю кричать. Неконтролируемо, громко и сильно, едва не задыхаясь от истерики и слез. Само так получается, и остановиться я просто не могу.

Я кричу изо всех сил. От захлестывающего меня ужаса от происходящего и страха. Дикого, необузданного, нереального и завлекающего каждую мою клетку.

— Ириш, давай успокоительное, быстро!

— Ага, сейчас.

Медсестра уходит, а после возвращается со шприцом в руке.

Как я ни кричу, ни реву в голос и ни умоляю их меня не трогать, никто не реагирует.

Эта тварь просто поднимает мою рубашку и колет мне какую-то дрянь в руку, после чего я очень быстро отрубаюсь, проваливаясь в тягостный, вымученный сон.

Я знал, что моя слабость перед этой девчонкой обернется проблемой, но не оценил ее масштабы. Ляля была разбита, и я прекрасно знал, кто в этом виноват, вот только смириться с тем, что она снова хотела с жизнью покончить, не мог.

Тогда в операционной, когда откачивал ее, я уже понимал, что виноват в этом.

Я допустил, я не уследил, а она… как мотылек летела к горящей лампе, которая в итоге ее же и сожгла.

Я допустил ошибку, дал слабость, и вот результат, который ждет теперь психиатра в отдельной одиночной палате.

Ляля лежит в реанимации уже вторые сутки и только теперь приходит в себя. Все это время я не ухожу домой. Не могу просто. Беру дополнительные дежурства, чтобы просто приглядывать за ней, хоть я и безумно злюсь на нее.

Этот поступок. Напиться таблеток проще всего.

Почему она не хочет бороться? Неужели настолько слабая? Не верю. Просто не верю.

Сегодня у меня четыре операции, но мысли все о ней, и это очень сильно сбивает. Я не могу сосредоточиться, я вообще думать не могу.

Инструменты в руках подрагивают, и это видно. Черт. Кажется, мне пора в отпуск, и Климнюк уже неоднозначно на это намекает.

Только под конец дня доползаю до своего кабинета, но даже там расслабиться не могу.

Открываю документы, заключения, выписки. Специально забрал карточку Ляли к себе. Хочу просто перепроверить. Еще раз. В сотый, наверное.

Смотрю на анализы крови. Интоксикация, анафилактический шок. Сверяю данные, показатели, цифры. Вспоминаю тот пузырек таблеток, который тогда медсестра достала из-под кровати девочки, и, блядь, не сходится.

Смотрю еще раз. Снова и снова.

Нет. От таблеток этих она бы просто уснула и не проснулась. Реакции бы не было. Не было бы шокового состояния и удушья. Не те симптомы. Так не бывает и быть не может, если только… она не приняла что-то другое.

Срываюсь и иду в ординаторскую. Уже на выходе встречаю Климнюка.

— Кирилл, ты чего еще домой не идешь? Поселишься тут уже скоро.