Книга Свадьба, страница 29 – Алекс Лоренц

Он прошёлся взглядом по залу. Многие неохотно, но всё же понимающе закивали, другие предпочли просто отмолчаться.

— Так вот, – продолжал дядь Володя. – Эта неприятная, так сказать, ситуация, может вылиться в десятки и даже сотни жертв. Нам такое не надо, согласитесь. Итак, давайте все напряжём мозги и вспомним, были ли среди гостей люди со странностями. Или, может быть, они сейчас здесь – такое тоже не исключено.

— Я знаю! – пьяно выкрикнул дядька с гнилыми зубами. Вскочил и, шатаясь, указал на мужика напротив. – Вот упырь самый настоящий! Мало того что денег мне задолжал, так ещё и ведёт себя чудно́ – все выпивают, а он трезвенник х… – За этим последовал поток матерной брани.

— Да ты с ума спятил, дурень! – возмутился трезвенник. – Я тебе вернул тот долг, только ты вдрызг был – вот и не помнишь. Сам, поди, пропил и забыл, скотина!

— Я тебя щас!.. – Пьяница кинулся было на трезвенника, но женская рука ухватила его за рукав и лёгким движением усадила со словами:

— Сиди уж, позорище!

Поднялся гомон.

— Граждане, отнеситесь к моей просьбе серьёзно, я с вами не шутки шучу!

— Я помню странных людей, – сказал подросток лет пятнадцати.

— Слушаю, – откликнулся дядь Володя.

— Во-о-о-он там сидели мужчина, женщина и трое ребятишек. Вроде толстые, а ничего не ели. Один раз мимо меня прошли – от них запахон шёл, как от кота дохлого.

— Во-во! – сипло подхватил древний старичок, сухой, как осенний лист. – Я етих чартей тож узнал. Думал, обознался, старай пень, а оно вона чаво выхо́дить! – Он стал взволнованно жевать губами, бормотать невнятицу.

— Они вам знакомы, дедуля? – спросил дядь Володя.

— Дык конечно! Я с йими у водно́й дяревне жил.

— Это в какой же?

— Рябчук.

— Репчук?

— Рябчук, Рябчук, – закивал старик. – Вот прям тута она стояла, дяревня-то наша. Мястечко захудалоя было, ох-х-х-х, захудалоя, пропашшая-а-а-а-а-а…

— И в какие годы вы, дедуля, знавали ту семейку?

— Да-а-а-а-авным-давно. Годах у тридцатых ишшо.

Дядь Володя присвистнул.

— Ничего себе…

— Дед из ума выжил, сказки рассказывает, – выкрикнул кто-то из гостей. – Шестьдесят лет уж прошло! Эти тогда ещё не родились. Мужику да бабе лет по сорок, не больше.

— Помню я йих, помню, – произнёс старик твёрдо. – И дятишак йихних тож помню хорошо. Молодой я тода был, лет уж много тому, а помню. Помню!

— Ну вот, я ж говорил! – воскликнул скептик.

— А вы, товарищ скептик, считаете, упыри могут стареть? – обратился к нему дядь Володя.

— Э-э-э-э-э-э-э… – замялся тот. – А как по-другому-то?

— Каким образом, по-вашему, живой мертвец может состариться? – Голос дядь Володи сделался стальным, как у самого строгого в школе учителя.

Скептик лишь развёл руками да похлопал ртом, как рыба.

— Продолжайте, дедуля.

— Оне кулаки у нас были, кулацкое сямейство. Хозяева́, значить. Скотины много дяржали, батраков. Лавку дяржали у дяревне, гадость всякую втридорога продавали. А чаво простому человеку делать-то, ежеля больша и купить негдя окрест, окромя как у тэй лавке?! Советской власти гадили. Зато набожнаи, у церькву ходили – во как. Дятишки у йих противныя были дюжа – хамы хамскаи. Зато набожнаи, у церькву ходили, крястилися – во как! А тут, значить, советская влась-то за кулаков крепко взялася – и усё, кончился на йихней вулице праздник. Мы, батраки, дюжа радовалися. Ликовали прям! Токо вот загвоздочка вышла. У ту ночь, када за неми пришли, оне усе попропали. Вломилися, значить, ребяты, у дом у йихняй, а тама нико́го. Постели тёплаи, харьчи на столе, а дома нико́го – смекаешь, да? И чердак увесь облазали, и подвал, и погряб, а нету нико́го. Усю дяревню обыскали, уверьх дном перевярнули, перепотрошили. Всяк под подозреньем – кажднай двор, каждная сямья. Усе подвалы обрыскали, усе погреба, усе чердаки, х кажднаму под печку залезли. А нихто мироедов ентих прятать и ня думал – что ты, что ты! Ни в жисть! Искали йих долго – в лясу, увозля речки, увязде, игде токо можно. Не нашли даж слядов никаких. А потома, как поуспокоилося, страннаи вешши стали пройисходить. Видали сямейку кулацкаю то тута, то тама. Всем кагалом – впятером. Хто у тямныть у лясу припоздал – за теми кралися, лица синяи да блястяшшаи. Ну, то есь светются. Идёть сябе пара дявиц поздно с танцав – а ети-то за йими кра́дутся. Те – бяжать. Ково-йто мёртвами потома находили, без ядиной кровиночки у теле. Понятно, вуби́тай табе ентого не расскажеть, да вот есля одно с другим совтыкну́ть – оно то на то и сложится, усё как надо сойдётся.