Книга Щань. Повесть, страница 28 – Алекс Лоренц

Прохор хотел было спросить про похороны, но поостерёгся. Того и гляди старик примет гостя за умалишённого или белогорячечного.

— Один я остался одинёшенек, – повторил хозяин, устремив взгляд в несуществующую точку в прошлом.

— И что, тут никого больше поблизости? Я карту смотрел. Александровский, Вершань, Сергеевский, Мошки…

— Э-э-э-э, брат! Нету ужо давно того Александровского. И Вершани нету. И Сергеевского – пустые дома стоять, разваливаются. Тут-то хоть я один, а тама и вовсе никого.

— А в Мошках?

— А у Мошках – я не знаю. У наших тутошних хуторских да деревенских не принято было туда суваться.

— Это ещё почему?

— Да так… как-то не сдружились с теми ребятыми. Ищо поколения три назад вражда началася. С тех пор и не ходим туды. И соттудова к нам не ходють.

— Дорога-то хоть есть?! – Меньше всего на свете хотелось Прохору возвращаться и вновь искать путь в Сосновое Болото или Красный Рог. И уж точно не хотел он опять проходить мимо того кладбища.

— Да соткуда ж я знать-то буду! Не хожу я туды! – повысил голос Борис Палыч. Настойчивость гостя явно стала его раздражать.

— А продукты где берёте? Неужели в Красный Рог пешком? Или у вас машина?

— Нету у мене машины. С района возют харчи. В месяц два раза. Привозють – тут же заявку на другой раз оставляешь.

— И как же они в дождь по таким-то дорогам? А в снегопад?

— Когда пройдёть машина, когда нет. Впрок надо закупаться. Вон, я хлеба несколько буханок про запас завсегда в холодильнике держу. Он в холодильнике-то долго хранится. Не черствеить, не плесневеить, ничего. Другой раз, правда, буваеть, електричество отключается. Но ето ладно – чинють. Что мне пять дней без електричества. На войне-то, в окопах, и не такое… А так у мене хозяйство-то своё. Коз держу, кур. С голодухи, глядишь, не помру. Да и много ль надо старому-то человеку. Э-эх! Только недавно, кажись, молодой был, а тут вот она – старость. Жену схоронил, двоих сыновей схоронил. Один-одинёшенек остался. Эх, кручинушка-а-а-а-а!

— Можно я ещё кое-что спрошу? – обратился Прохор робко.

Старик едва заметно кивнул.

— Что у вас тут за странная радиостанция работает? То спектакли какие-то дурацкие передают, то координаты непонятные.

— А, это… – Борис Палыч стал рассеянно шарить взглядом по полу. – Эт военные шалят.

— Тут какой-то военный объект?

— Да ч-ч-чёрт его знаить. Кажись, есть такое. Непонятно. Давно ето начало́ся, после войны. Год пятьдесят первай, пятьдесят второй. Сталин ищо живой был. Мы всю жизнь в лес ходили-ходили – ничего. А тут идёшь-идёшь, бывало, по тропинке, а на тебя откуда ни возьмись трое выскакивають, автоматами у самую у морду тычуть, говорять: разворачивайся, мол, пшёл вон. Большой участок в лесу оцепили. Во-о-о-о-он тама. – Дед махнул рукой в нужном направлении. – Вокруг участка посадки сделали. Сплошной березняк, осинник, кусты – не пролезешь. Кто всё ж таки пролазил, видел: за березняком да осинником проволока колючая. А к ней подойтить – никак. Три метра до забора остаётся – и как словно кто тебя держить, не пущаеть. Чтоб не лез куды не следоваеть. Да и приезжали к нам люди, проводили, как грится… кхгм… разъяснительную политработу. Чтоб никто не лазил – ни-ни! Стращали – мама не горюй! Под строжайшим, мол, секретом.

— Что же они там делали? – задумался Прохор вслух.