Онлайн книга «Щань. Повесть»
|
Чужим. Холодным. Неприятным. Это выражение появлялось на её лице всё чаще – и оно пугало. Холодная ярость глядела остриями из тьмы зрачков. Он всё ждал, когда же эта ярость хлынет наружу. Когда? Однажды он проснулся ночью. В незашторенное окно лился золотистый свет полной луны с чистого, безоблачного, усеянного звёздами небосвода. Он без труда рассмотрел лицо. Она не шевелилась, даже не дышала. Кожа мертвенного-синего оттенка. Широко распахнутые глаза остекленели. Плотно сомкнутые губы изогнуты в пароксизме звериной злобы. Он лежал и смотрел на кошмарную маску, сам не в силах пошевелиться. Думал: если она умерла, то хорошо. Казалось, её смерть – далеко не худшее, что может произойти этой ночью в ярком лунном свете. Рот стал медленно раскрываться и в конце концов открылся так широко, что хрустнули хрящи. Ни языка, ни зубов не видно – сплошная чернота… – А теперь наша постоянная рубрика «Письма слушателей». Пишет Кукуева Федосья Парфёновна из посёлка Переторги Выгоничского района. Зачитываю. «А вот у нас было как-то. Жила, значить, бабка Нюрка у нас. В Переторгах несколько домиков квартирных двухэтажных – вот в таком она и жила. Дети да внуки в том же подъезде. Дружная была семья, все друг к дружке в гости ходили. Бабке Нюрке, как щас помню, восемьдесят два года стукнуло. Старушка живчик была. И на рынок, и в огород, и за внучатами приглядеть, и к сестре в Погарский район смотаться, и в лес по грибы. Собственно, про лес я и рассказываю. Была то осень, середина или конец октября. Но было ищо тёплушко, хорошо, хоть дождички и моросили. Грибов в лесу – видимо-невидимо. А мы-то в лес по грибы куда обычно ходим? Правильно, ближе к Никольску. Никольск – это на левом берегу Десны. Те места зачем-то к Выгоничскому району когдай-то пришпандорили. Весь район на правом берегу, а етот кусок на левом. Всего-то деревень раз-два и обчёлся: Хутор-Бор, Усовье, Залядка, Михайловский, Малиновка да етот самый Никольск. Раньше ищо Казачий был. Одно кладбище от него осталось. Места, я вам скажу, гиблые, братцы вы мои. Леса-леса-леса кругом. Болота. Зьвери дикие. Лоси, кабаны. По зиме дороги заметает, так что лучше туды и совсем не суваться. Живым не выйдешь – на́йдуть твой хладный труп по весне. Если останётся от него что… Там ищо, говорять, в Залядке ведьмы раньше жили. Сейчас-то деревня почти пустая стои́ть. Дробышевы их фамилия, ведьм-то. Ведьма – она как: можеть и колесом обернуться, и кабаном, и гусём, и ищо бог знаить кем. Пелену на глаза напу́стить, голову́ заду́рить – вот ты и заплутал. Тута токо молитва поможеть. И то не всегда. У нас-то в Бога верить не положено нонче. А кто не верить, тому и молитва не помогаить. Вера в душе должна быть. Вот… Говаривали, последнюю ведьму Дробышеву люди видали, уж как она много дней помёрла. На дереве сидела. Страшна-а-а-а-а-а, батюшки! Сама смерть – и та краше будеть. Зыркнеть на прохожего – в каменюку превратить. Нет, эт я, конечно, привираю. Не превратить. Но помнить век потом будешь… А в Михайловском – там к каждому большому дереву лестница гвоздями прибита. Не просто так. А людей тама уж никого. Страшные места. Горе городскому дурачку, если по незнанке туды сунется. Но грибов по осени много. Так что наши и ходють. Хорошо, мост через Десну-то есть. Не было б – не ходили б. |