Книга Книга Фейшеса, страница 95 – Жауме Кабре

Да не оскудеет святая вода в двух чашах у входа в Часовню и в чаше у двери ризницы для священника (из Части третьей).

Воскресенья и праздники Девы Марии – единственные дни, когда сестры не носят стягивающую ногу власяницу, ибо ради покаяния и умерщвления плоти она есть неотъемлемая часть нашего одеяния (из Части девятой).

Кучер остановил коней у мрачного здания, неожиданно возникшего из-за поворота. Матушка Кокто высунула острый нос в окошко, будто птица, озирающая мир за пределами клетки, и, повернувшись, устало вздохнула: «Похоже, приехали». За исключением молитвы розария, которую она прочла от начала до конца, это были ее единственные слова за весь день.

Аделу охватило жгучее желание не выходить, не смотреть в окно, остаться навек в неуютном экипаже. Решение об уходе в монастырь она приняла уже несколько месяцев назад и сгорала от нетерпения до предпоследнего дня в миру. Но теперь, вступая на новый путь, чувствовала лишь тоску и головокружение, не дающее свободно дышать. Вздохнув, она попыталась взять себя в руки. Неловко спустилась с подножки экипажа и едва не столкнулась с высокой монахиней в белой рясе, с бесстрастным, незапоминающимся лицом, ждущей у входа. Адела успела заметить серые стены с узкими окнами – скорее крепость, чем обитель. Три женщины молча кивнули друг другу, и гостьи последовали за белой монахиней внутрь таинственного строения. Там ослепленная солнцем Адела впервые увидела в полумраке одну из своих будущих наставниц. В часовне задержались ненадолго, щадя усталость путниц. Все было готово. Как обычно случается, когда новизна волнует сердце, Аделе все казалось милым: ее восхищала суровая простота монастырских стен. Переступая порог, девушка вздрогнула. Не обернувшись, чтобы проститься с двадцатью годами жизни, она вошла в обитель, которая должна была навеки стать ее единственным миром. Снаружи кучер неторопливо разгружал багаж, а цикады затихали – солнце уже не жгло.

* * *

Адела погрузилась в глубокий сон, как будто желая очиститься от воспоминаний покинутого мира. Но, пробудившись в сумраке холодных стен, не поняла, где находится, прошлое нахлынуло вновь, и ей чудилось, что можно спуститься в школьный сад, шуршать сухими листьями и шептаться с Софией в укромном уголке, где они, прячась, целовались, ведь Адела уезжала навсегда, и плакали, обнявшись, под ветвями увядших бугенвиллей. Лишь через миг она осознала: прошлое надо вырвать из памяти, а может быть, даже из сердца. Лежа на жестком тюфяке, который выбрала по непонятной теперь причине, она рыдала, тосковала по кому-то, с кем можно разделить боль. Но перед ней была холодная стена.

Успокоившись, девушка вытерла слезы и увидела, что сквозь высокое окно пробивается свет – солнце вставало на востоке. Она поднялась и решила, что Господь даст силы выстоять. В святой обители найдутся добрые сестры и станут мне опорой, а где любовь, там нет печали, убеждала себя Адела. Эти мысли почти развеселили ее. Выйдя в коридор, где утренний свет дышал свежестью, она ощутила прилив сил.

И тут услышала шаги и бросилась навстречу, полная решимости поскорее посвятить жизнь покаянию. Ее ждала та же монахиня, что встретила их вчера. Адела едва сдержалась, чтобы не обнять ее, и воскликнула: «Доброе утро, сестра, какой прекрасный день, правда?» Наставница лишь слегка кивнула, не разнимая сложенных рук, и плавным жестом указала следовать за ней. Девушка хотела заглянуть ей в глаза, но монахиня уже отвернулась и пошла вперед. Лица ее Адела так и не разглядела и, слегка растерянная, шла следом, твердя себе: нет, в обители, где царит любовь, одиночество и грусть невозможны.