Книга Книга Фейшеса, страница 154 – Жауме Кабре

Все монахини Ла-Рапиты, будь то члены капитула или сестры, исполняющие черную работу, носят белую рясу, белый головной убор и белый тканый пояс – символ чистоты, к которой стремятся. По традиции единственным знаком отличия аббатисы является почитаемый аббатский крест. Черная одежда постуланток с простым убором и узким поясом указывает на необходимость очищения. Новиции заменяют рясу и убор на те, что носят монахини, но сохраняют черный пояс, который напоминает им самим и сестрам, что они еще не полноправные монахини (из Части первой).

Когда душа, жаждущая святого пути покаяния, переступает порог новициата в волнующей церемонии обручения с Небесным Супругом, она знает, что обратного пути нет – кроме случаев ухода с подписанными документами о снятии обетов, – независимо от обстоятельств и должности, будь то аббатиса, больная или престарелая сестра. Этого вечного пребывания требует наше посвящение обители Ла-Рапита. Если сестра умирает, ее тело навсегда остается в монастырском затворе, а душа радостно возносится к Вечному Супругу (из Части седьмой).

Шум на хорах услышал брат ризничий, фра Роберт из Вилельи, с бронзовым от солнца лицом и резкими движениями, и почувствовал в сердце смуту. На суде, запинаясь и краснея от стеснения, он рассказал, что готовился украшать церковь для первой мессы и вдруг, ни с того ни с сего, слышу гул на хорах, все гудит, понимаете, высунулся из ризницы и вижу: кто-то возится с этим, с органом. И я удивился, понимаете? Ведь фра Анджелу в такой час совсем еще нечего там делать… Увидев сияющую клавиатуру большого органа, Жуной не выдержал и подошел к фисгармонии, сокрушаясь, что нет рядом хорошего кальканта^[87]. Почти не помня себя от восторга, он сел за инструмент. Непослушные, отвыкшие от клавиш руки неуверенно заиграли мотет отца Касановаса^[88], воскрешая далекую юность. Музыка оживила холодные стены церкви, а Жуной забыл об опасности. Тень метнулась из ризницы, глядя на него, а минут через пять, когда фра Жуной, ликуя, вернулся к начальной теме, на хоры поднялся заспанный настоятель монастыря Святого Андеола в сопровождении двух монахов и подумал, матерь Божья, вот он, как ни в чем не бывало. Ему претил вид оборванного и грязного беглеца. Однако необходимо было собраться с силами.

— Фра Жуной.

Музыка лилась, не давая себя прервать. Слеза катилась по щеке Жуноя, теперь он понимал, что истинным наказанием, постигшим его из-за этих людей, было окоченение пальцев, возможно уже необратимое. Почувствовав, что на плечо легла железная рука, он прервал игру, сидя неподвижно и жадно вслушиваясь в угасающее эхо последних нот, пока они не впитались в стены, исчезнув навсегда в мучительной агонии. Потом вернулся к действительности. Увидел перед собой настоятеля и заметил, что редкие волосы у того на затылке еще больше поседели, а вокруг глаз легли незнакомые морщины.

— Фра Жуной, – повторил голос.

Монах молча встал, ласково провел рукой по крышке фисгармонии, и ему показалось, что инструмент нежно задрожал в ответ на его прикосновение. Он был готов равнодушно следовать за теми, кто пришел за ним.

За все утро из него не смогли вытянуть ни единого слова. Лишь к вечеру, наедине с отцом Модестом в отведенной для него келье, он решился заговорить, понимая, что тот его не поймет.