Книга Книга Фейшеса, страница 143 – Жауме Кабре

* * *

Первая часть мессы прошла, на первый взгляд, как обычно. Священник был бледен, руки его дрожали, но голос звучал твердо, даже сурово, под низкими сводами голой часовни. По ту сторону решетки монахини отвечали в унисон, но аббатиса, преклонив колени на генуфлектории – не выше и не уродливее прочих, лишь первом по счету справа, – уловила странный тон в голосе строптивца и насторожилась.

Прочтя Евангелие, Жуной не продолжил таинство, а отложил сосуды и повернулся к общине. Тишина сгустилась, став осязаемой. Лишь на Рождество и Пасху и в день святого Бенедикта священник произносил краткую проповедь, содержание которой сводилось к основным положениям плана, накануне составленного аббатисой: она и без того много беседовала с дочерями.

Это обстоятельство и послужило причиной удивления тех немногих монахинь, что стояли, не потупив очи долу. Некоторые из них подумали, что он хочет почтить память святой сестры Розалии, похороненной несколько дней назад. Доротея едва не вскочила, но, избегая скандала, сдержалась. Фра Жуной, бледнее прежнего, оперся на тяжелый каменный престол – ноги дрожали, как тополиные листья, – и, скрывая страх, торжественно обратился к темной стороне решетки, где не видел лиц, но чувствовал в тишине присутствие притаившихся слушателей:

— Возлюбленные сестры во Христе.

И да, монсеньор, отец мой, он начал с краткого слова о смерти сестры Розалии, которая при жизни служила нам примером, а ныне, к ее и нашей радости, обрела вечное блаженство на небесах. Но затем – у него это было уже заготовлено, без всякого сомнения! – принялся делиться соображениями о покаянии; о том, что епитимья не самоцель; о том, что Бог не хочет, чтобы мы бессмысленно казнили себя, ибо это бесплодно; что в избытке самобичевания может таиться больше гордыни, чем добродетели. Он это решил сказать нам, живущим покаянием! А потом перешел к более умозрительным построениям, монсеньор, однако ничуть не менее опасным: о добре и зле; о том, что зло есть отсутствие добродетели, но само по себе не существует, что зла как такового не бывает; что можно даже утверждать, прости, Господи, что нет на свете никакого дьявола, что он – просто символ отсутствия Бога, которое мы подчас носим в себе. Что тот, кто постоянно думает о зле и одержим им, в конце концов начинает служить ему – да, так он и сказал! – и в самобичевании находит нездоровое – именно это слово и употребил! – «болезненное» наслаждение. И продолжал, о сестры во Христе, мы служим жизни, а не смерти. Христос был жив, и если умер, то лишь для того, чтобы воскреснуть. Вместо того чтобы думать о смерти, подумайте о воскресении – это еще куда ни шло, но он забыл, что Христа распяли, прости его, Господи. А еще духовник. Потом опять завел речь о зле и о грехе. И говорит: да что мы знаем о грехе? И о намерениях грешника?

Несчастный скатился в ересь, когда внезапно заявил: кто мы такие, чтобы судить двух сестер, искавших лишь любви и понимания? Вообразите, монсеньор, отец мой. Тут патеру Рубинатсу, которого в срочном порядке направили в Ла-Рапиту для расследования, пришлось объяснить: несмотря на то что меня назначили инквизитором по делу Жуноя, я просто священник, а не монсеньор. А преподобная Доротея продолжала, хорошо, отец мой. Я остановилась на том, что фра Жуной раскрыл тайну исповеди, объявив, что сестры искали любви, хотя и чувственной. А Рубинатс уточнил: это очень серьезное обвинение, вы совершенно уверены, что так он и сказал? А аббатиса, да, отец мой, я готова в этом поклясться, если нужно; а тот ей, клянитесь; и преподобная мать настоятельница дрожащим голосом произнесла витиеватую формулу и святым именем Господним поклялась, что говорит правду в полном соответствии с тем, что ясно помнит и слышала собственными ушами. Сердце ее бешено колотилось, ибо не каждый день приходится торжественно клясться Богом во имя спасения души. Побожившись, она продолжала, да, отец мой, он разгласил тайну исповеди, публично рассказав о том, чего никто во всей обители, за исключением матери наставницы, меня самой и, по стечению обстоятельств, сестры Эудоксии, не должен был знать. Однако не тут-то было, он с ужасающей беспечностью сообщил всей общине: они искали любви, не найденной в сестринстве. Разве благоразумие, смирение и здравый смысл, говорил он, не подсказали бы нам пересмотреть свое собственное поведение и вместо того, чтобы их наказывать, подумать, не ошиблись ли мы сами? Непозволительно: священник не только впал в ересь, разглагольствуя о дьяволе и зле, и разгласил великую тайну, но и напрямую пустился оспаривать мои решения, принятые по истечении долгих часов раздумий. Добро бы он сказал об этом мне с глазу на глаз, как уже делал ранее. Но нет же, перед всей общиной, понимаете, отец мой?