Онлайн книга «Книга Фейшеса»
|
* * * Патер Рубинатс завершил дознание кратким посещением обвиняемого, которого уведомил о епископском приказе ни в коем случае не покидать келью; из соображений благоразумия его лишили прав духовника. Фра Жуной молча выслушал зачитанный ему задолго до суда приговор и устрашился собственной решимости. Рубинатс перед отъездом – он предпочел ночлег где-нибудь в пути, чем под одной крышей с еретиком, – пользуясь инквизиторскими прерогативами, попросил преподобную аббатису показать ему клуатр. Ему хотелось своими глазами увидеть знаменитый тетраморф, о котором с упоением писал Роуреда. Когда он покидал Ла-Рапиту, слегка разочарованный, ибо не мог понять, что так восхитило обалдуя Роуреду в этом квадратике чуть больше ладони, покрытом диковинными рисунками, солнце уже окрашивало кровавым светом мрачные серые стены. * * * — Итак, вы признаете, что произнесли вышеуказанные слова во время проповеди, упомянутой в обвинении? — Да, примерно так оно и было. В ушах Жуноя стихла музыка, служившая ему укрытием: после прочтения пространного послания аббатисы Доротеи начался допрос. Дабы уяснить, что все потеряно, в помощи адвоката фра Жуной не нуждался – в зале не желали его понять. Оказавшись в безвыходной пустоте, он с безумным воодушевлением пустился во все тяжкие: не только признаю, но и хочу пояснить, – и вскинул к потолку указательный палец: два врага нанесли нашей вере наибольший вред, апостол Павел и Константин Великий. Фра Жуной отыскал в кармане платок и вытер им пот со лба, а в голове у него звучал незабываемый контрапункт из многоголосной песни Жанекена, по которому он многие годы тосковал. Отмахнувшись от него, монах продолжал: апостол Павел привнес в Церковь понятие нетерпимости, а император Константин… однако судья, патер Каньямерес, прервал его, прошу обвиняемого не говорить о том, о чем никто не спрашивал, и, помедлив несколько секунд, добавил: и предупреждаю, не усугубляйте свое положение необдуманными речами, а фра Жуной пробормотал, все я обдумал, и сел на место с обреченностью в глазах и в сердце, а защитник не знал, куда себя девать. Впрочем, подсудимому снова пришлось встать, ибо прокурор, каноник Жозеп Фабре, громогласно потребовал уточнить, признает ли он публичное разглашение тайны исповеди и сомнения в существовании дьявола. Тут Жуною пришлось сделать над собой усилие, чтобы еще раз отрешиться от великолепных пассажей Жанекена и признать, что так оно и есть, что, говоря о двух монахинях перед общиной, он, возможно, углубился в подробности, о которых следовало молчать. Я, я не помню, что сказал, я сам не знал, что говорю, и не уверен – и, помедлив, продолжал, – да, я припоминаю, что упомянул о том, что дьявол – это фигура чисто символическая, и я действительно так думаю, символ присутствия зла или, если хотите, отсутствия добра, но не имеет смысла его персонифицировать, разве что для того, чтобы морочить голову людям простым, умственно неразвитым, в отличие от присутствующих в этом зале, – он иронически развел руками: в настолько отчаянном положении можно было позволить себе слегка пошутить. Вы понимаете меня, быть может, это просто аллегория, как те, что очеловечивают Умеренность или Любовь, и всем ясно, о чем речь. Фра Жуной поднял руку, чтобы не дать себя прервать: разве для невежественных монахинь зло не воплощалось в таинственном шуме? Никто его не понял: о паранормальных явлениях инквизитору не докладывали. В зале зашептались: фра Жуной, похоже, не в себе. Он не успел изложить теорию о плохом питании монахинь – Каньямерес властно оборвал его: подсудимый начинал впадать в ересь. Пользуясь общим замешательством, адвокат в смятении усадил обвиняемого на скамью (с вашего разрешения, патер Каньямерес) и зашептал ему, просто отвечайте на вопросы, не проповедуйте, разве вы не видите, что будет только хуже? И хорошо еще, что поблизости не было посланника нунция, потому что Жуной крикнул с места: не хотят, чтоб говорил, пусть не спрашивают! Защитник ужаснулся, а монах твердил: привели меня сюда против воли, велели говорить, а теперь затыкают! По всему залу прошел недовольный ропот, и все неловко заерзали на стульях. Жуной, намеренно или неосознанно, увлекал себя на край гибели. |