Книга Книга Фейшеса, страница 130 – Жауме Кабре

— Мать аббатиса, я много лет служу в Ла-Рапите и, кажется, достойно исполняю свой долг. Устав святого Бенедикта знаю досконально, уверяю вас.

— В этом ваша ошибка, – гневно бросила Доротея. Как загнанная кошка, она выпустила когти, ибо знала, что на ней и только на ней лежит ответственность за то, чтобы никто даже в мыслях не изменял духу Ла-Рапиты. – Не исключаю, что вы действительно читали Устав святого Бенедикта, правило нашей монашеской жизни. Однако наши обычаи вам абсолютно, совершенно неведомы. Со времен матери Юстинианы на них зиждется все существование Ордена цистерцианок строгого соблюдения обета бедности, а святая мать Мартина собрала их в одном томе во избежание ошибок. Здесь, в Ла-Рапите, они придают Уставу форму. А советуя кому-либо из моих дочерей давать себе поблажки, вы разрушаете обитель.

— Мои советы не о поблажках! – всполошился фра Жуной. – Я советую делать то, что, с моей человеческой точки зрения, пойдет душе на пользу.

— Ваше дело отпускать грехи. А советы даю только я.

— Исповедь – действие не бессмысленное. Это таинство.

— Именно потому, что речь идет о таинстве, ваши разглагольствования совершенно излишни. Я не позволю вам мешать моему служению. Значит так. Что именно вы сказали сестре Кларе?

Преподобная мать Доротея, пятая настоятельница Ла-Рапиты со времен создания монастыря реформированного ордена, не привыкла к несогласным собеседникам. Ей было непонятно, как можно сомневаться в том, что она ведет дочерей верным и святым путем. Уверенность в своей правоте ослепляла аббатису. А потому ответ монаха окончательно превратил его, в ее глазах, в опасного врага.

— Я не могу разглашать тайну исповеди.

Доротея, ошеломленная такой дерзостью, сглотнула.

— Я их мать… – запинаясь, выдавила она.

— А я их духовник.

Жуной ужаснулся собственной смелости. Ему никогда в голову не приходило, что он способен так ответить аббатисе, жаждавшей знать, с каких пор грешат эти две новиции; признавались ли они в этом ранее на исповеди; она спрашивала, почему священник не поставил ее в известность и как именно они согрешили, чтобы оценить тяжесть греха. А также интересовалась, не творится ли что-нибудь подобное и среди прочих сестер, ибо дурной пример крайне заразителен.

— Вы интересуетесь мелкими подробностями; если это так важно, пусть они сами все вам расскажут. А я не могу.

— Подробностями? Значит, я тут ни при чем?

— Я прошу вас понять, что до такого состояния их в значительной степени довел навязанный вами суровый порядок. Это я и хотел вам объяснить.

— Корень греха не в епитимье; я вас уже предупреждала, отец Жуной, что в наш монастырь явился дьявол. Оповестил нас о своем присутствии. Вы только посмеивались. А дьявол готовил почву для греха!

— Речь не о том, преподобная аббатиса. Грех не имеет никакого отношения к смехотворным шорохам. Вы никогда не задумывались о том, что от голода у сестер могут начаться галлюцинации?

— Вы намекаете на то, что так оно и было?

— Я в этом уверен, преподобная аббатиса. Нищета Ла-Рапиты бесплодна. Она… она полна тщеславия и гордыни, ибо вы сделали ее целью, а не помощью на пути к святости. К чему нам бедность, если она иссушает дух?

— Замолчите! – Гневный крик настоятельницы, вопреки предписаниям Устава и «Обычаев», разнесся далеко за пределы уединенной кельи.