Книга Книга Фейшеса, страница 127 – Жауме Кабре

— Насколько я знаю, вы щедры на милостыню.

— Даю, когда хочу. Но красть у себя не позволю.

Его преосвященство Маурисий в изумлении воззрился на посетителя. Что он себе позволяет! И перед кем! Пора было дать этому зарвавшемуся промышленнику понять, что, хотя епископское облачение и соткали на мануфактуре Ригау, монсеньор во всем его превосходит.

— Кстати, господин Ригау, чуть не забыл.

Тут он в как можно более неприглядном свете поведал о том, что произошло в Ла-Рапите, безжалостно делая упор на незавидную роль, которую наследница Ригау сыграла в столь прискорбном происшествии, поверьте. Разве в обители вам не объяснили? Просто отослали девушку домой без всяких объяснений? А вы не поинтересовались?..

Ригау проклинал эту гадюку в сутане со всей яростью прогнившей души. Удар его ошеломил: слова застряли в горле, едва не перекрыв дыхание. Нечеловеческим усилием он скрыл смятение.

— Адела про все эти ужасы мне уже говорила. Она достаточно мне доверяет…

— Не сомневаюсь, – солгал епископ. – Однако ей неизвестно, что за этим последовало.

С осторожными умолчаниями он поведал о дальнейших действиях духовника, его заключении, грозящем отлучении, обвинениях, требующих суда, и, как ни прискорбно, господин Ригау, вашей внучатой племяннице придется выступить в качестве свидетеля. Боюсь, что и вы сами не сможете остаться в тени, потому что решили вступить с монастырем в переписку… Вы не можете себе представить, до какой степени прискорбно для меня такое обстоятельство, но вся ваша семья может оказаться втянутой в этот… публичный процесс.

Наступила тишина, более осязаемая и глухая, чем крепостные стены Ла-Рапиты. Противники молча мерились взглядами, состязаясь, кто сдастся первым. Ригау косился на редеющие волосы под похожей на блинчик нелепой епископской шапочкой, прикидывая, на что способен этот человек, и вдруг из неведомых глубин на него нахлынул древний, потомственный страх из тех, что чувствуешь, когда к надежно похороненным тайнам прошлого приближается враг с лопатой и готовится копать.

— Ни в коем случае.

— Правосудие должно свершиться. Есть обвинение, свидетели, факты.

— Повторяю: я не согласен. Эта темная история никоим образом не может затронуть ни меня, ни мою племянницу.

— Это не в моей власти, – ломался епископ, ожидая, когда наконец рухнет воздвигнутый перед ним фасад.

— Вы хотите войны?

— Что вы, что вы! – Его преосвященство встревожился сильнее, чем осмеливался показать. – Никакой войны, боже упаси! Я лишь хочу, чтоб воссияла правда.

Монсеньор воздел руки и взгляд к небу и стал уверять, что суд над духовником начнется скоро и разбирательство может оказаться весьма неприятным.

— Поступайте со своим монахом как хотите, это ваше дело. Но никто не давал вам права пятнать имя моей семьи.

— Ничего я не пятнаю. В поисках пятен, господин Ригау, наши взоры обратились бы гораздо дальше: не со злобой, а с отеческой заботой. – Маурисий театрально развел руками. – Пороки и злоупотребления, господин Ригау, совсем не здесь. Здесь, раз уж на то пошло, вы найдете людей, готовых искоренять грех, – епископ воздел руку к небу, и голос его прогремел, – где бы он ни пустил корни, господин Ригау.

Ригау понял: власть епископа огромна. Ему стало ясно, что одним пальцем тот может разрушить какую угодно репутацию, а никаких сомнений в том, что круглолицый человек с блинчиком на затылке и крестом на груди способен, и еще как способен пустить в ход не только палец, но, если понадобится, и всю руку, уже не оставалось. Ригау вскочил и выпалил: