Книга Шпионское грузило, страница 101 – Лен Дейтон

— Для вас — может быть, но дружеская поддержка очень нужна, когда приступаешь к новой работе.

Ренн, который не спускал глаз с моста, притронулся к полям шляпы, как бы отдавая честь, но на самом деле он всего лишь поправил ее: она слишком плотно сидела на голове.

— От каждого по способностям, каждому по труду, — процитировал старик, засовывая фляжку в задний карман. — Вот и наш «вольво». — Не машина, — отметила она, — а «вольво». Он был горд, что ее ранг позволял пользоваться столь внушительным автомобилем. Ренн улыбнулся ей.

Через год или около того она вернется на Запад, и Ренну придется слушать другую музыку: допросы в Штази не отличались вежливостью. Против него будет выдвинуто обвинение, что он действовал с ней рука об руку. Она с трудом воспринимала мысль о том, какая судьба его ждет, что ей придется с ним сделать. Невольно она сравнивала себя Иудой, но таковой, в сущности, она и была. Брет предупреждал ее, что такие конфликтные ситуации будут труднопереносимы, но от этого они не стали для нее легче.

Когда она вернулась домой, в одну из престижных квартир, составлявших квартал помпезных домов по Франкфуртераллее, то села и надолго задумалась, перебирая в памяти детали состоявшегося разговора. Наконец перед ней стали как-то проясняться мотивы, руководившие Ренном. Так же, как русские не понимали, как некоторые европейцы могут быть преуспевающими капиталистами и в то же время ярыми антиамериканцами, Фиона далеко не сразу осознала стойкие антирусские предубеждения, которые заметно сказывались на воззрениях Ренна. Ренн, как она позже выяснила, был свидетелем, как его мать изнасиловали русские солдаты и как его отец был избит до полусмерти в те памятные дни 1945 года, когда в приказном порядке до Красной Армии было доведено указание верховного командования: «Берлин ваш!» И позже ей довелось слышать, как Ренн, говоря о его русских «друзьях», употребляет архаичное недружелюбное выражение «паны».

Она промыла лук и отрезала тонкий ломтик колбасы. Больше всего она страдала от отсутствия свежих фруктов, не в силах понять, почему их так катастрофически мало в продаже. Ей удалось найти недалеко от конторы небольшую частную пекарню, и хлеб она получала отличный. Ей придется внимательно следить за своим весом — не хватало только ей растолстеть.

Аскетическая обстановка небольшой комнаты как нельзя лучше подходила для размышлений и работы. Стены были выкрашены в светло-серый цвет, и на них были только три картины: гравюра римского императора, коричневатые, цвета сепии, фотографии модных дам 1910 года и цветная репродукция «Парижской площади» Киршнера: потертые оббившиеся рамки свидетельствовали, что картины были наудачу выбраны из груды какого-то правительственного склада. В то же время она была благодарна за этот человеческий жест. Ее спальня представляла собой всего лишь альков, закрытый ширмой. Старая неуклюжая кровать кремового цвета походила на ту, в которой она спала в школьном пансионе. Многие аспекты жизни в ГДР — от скучных бесконечных глупых запретов до скудной диеты — напоминали ей о пребывании в той школе. Но она снова и снова повторяла себе, что уж если она вынесла школу, то выживет и здесь.

Она не могла уснуть. С тех пор как она оказалась здесь, ни одной ночи она не могла нормально уснуть. Эта ужасная встреча с Бернардом каким-то мистическим образом ознаменовала начало ее новой жизни. И каждую ночь она ловила себя на том, что неустанно думает о нем и детях. Она постоянно задавала себе вопрос: почему Бог сподобил ее родиться без подлинного материнского чувства? Почему она никогда не испытывала такой радости от детей, почему ей не хотелось обнимать их днем и ночью, что свойственно многим матерям? И не потому ли их отсутствие сейчас так мучительно терзает ее, не из-за того ли, что она столь бездарно провела с ними детские годы? Она отдала бы все, что у нее есть, за возможность вернуться в прошлое и увидеть их малышами, когда надо было баюкать их, и кормить, и читать им, и играть в те смешные глупые игры, которые так любила мать Бернарда.