Книга Нерушимые обеты, страница 148 – Мария Акулова

— Заткнись, псина! – вскрик Павловского бьется о стены камеры. Мужчина багровеет. Даже глаза кровью наливаются.

Он тяжело дышит, смотря с ненавистью на Гаврилу. А Гаврила вот сейчас – с удовольствием в ответ.

Сладость, которую сейчас испытывает, порочная и грязная. Он таким чувством никогда не замарает их с Полей отношения. Не признается, с каким злорадством изгалялся над её отцом. Она не насладится местью. Будет корить себя. Не такой человек.

А ему ок.

— Ну а смысл уже отнекиваться? Считай, всё и всем известно. Многим даже понятно твое состояние. Жалко, бывшему свату ты его не объяснишь. У него жена от горя с ума сошла. Вышла с балкона. Он сына хоронит и женщину, с которой большую часть жизни прожил. Но сам, блять, виноват. Ублюдка ж воспитал. Так что я тебя поддерживаю.

— Уебок, блять. Где Поля, сука? Верни мне дочь. Она должна сказать, что это всё ты…

Над требованием можно было бы посмеяться, но Гаврила только сплевывает. Не очень уважительно, конечно. Но пусть скажет спасибо, что не в лицо.

Гаврила заходит глубже в камеру. Оглядывается. Поднимает голову и смотрит по углам. Здесь установлены камеры, но по договоренности в данный момент не работают. Какая, блин, жалость.

Крутится вокруг оси. Удара в спину не боится. Всё, на что способен Павловский, это строить многоходовки и отдавать жестокие приказы. А своими руками – давно немощный.

— Жена, наверное, с ума сходит, да? Дочь убили. Мужа арестовали. Пиздец ситуация…

Полинину мать Гавриле точно так же не жалко, как её отца. Разница между ними почти отсутствует. Бездушные твари, недостойные прощения. Но она сама по себе – ничто. Её разорвут жадные к выгоде бывшие друзья мужа, который с сегодняшнего дня официально для каждого из них – никто.

А вот он – вредитель.

— Я её найду. За патлы притащу. Она скажет всё, что ей прикажут. Ты меня услышал?

А вот Полине угрожать не надо. Он-то услышал, только хуже от этого не ему.

У Гаврилы каменеет скулы. Из взгляда уходят последние намеки на игру в человечность.

Он смотрит так, как Павловский заслуживает. Так, как на обреченного смотрит безразличная смерть.

— Теперь слушаешь ты, а не я. Просто хочу, чтобы ты знал, насколько у тебя всё плохо. Ты убил нашего с Полей ребенка. Подложил родную дочь под насильника. Угрожал ей. Мучил. Наслаждался. Пытался сделать из неё вещь. Упивался тем, как охуенно получается. Но лучше б ты не начинал. Ты получишь ровно то, что заслужил, до чего своими руками доводил. Если бы я тогда не пришел – мою Полю бы убили. Но о том, что она жива, никто не узнает. И о том, что её мучителя убил не ты, тоже. Все будут знать другую историю: когда на квартиру приехал ты и отец ублюдка, Полины там уже не было. Где она – он внятно объяснить не смог. Наплел про какого-то залетного ебаря. Ты ему, конечно, не поверил. Кто вообще поверит, когда по полу размазана кровь твоего ребенка, да? Но нервы у тебя хорошие, поэтому сделал вид, что все вы за одно. Вы вместе типа прятали младшего Доронина и искали Полю. В итоге нашли. Тело. И ты всё понял. Твоего ребенка убили и попытались в грязи вывалять. Никто не выдержал бы. Ты не выдержал. Расправился с виноватым. Честь тебе, сука, и хвала. Выглядит всё так. Доказательств хватит. Сядешь ты… Громко и лет на пятнадцать. Можешь хоть весь бизнес на адвокатов переписать – не помогут. Тебя даже не я не отпущу – Доронин не отпустит. Да и хули тебя отпускать? Ты столько говна сделал. Всем в радость будет тебя утопить. Так вот, но во всем этом пиздеце у меня для тебя есть и хорошая новость… Пятнадцать лет ты не отсидишь.