Книга Моя тюрчанка, страница 234 – Степан Сказин

Слова Ширин падали, как медленные капли. Моя девочка не плакала, не билась в истерике – нет. А была на удивление спокойна, только голос дрожал. О, если б милая захлебывалась слезами, я бы обнимал любимую, ласкал бы, целовал в мокрые глаза. Но Ширин даже не всхлипывала. Она не изливала мне свое горе, а будто давала сухой отчет о том, как продвигаются (вернее: стопорятся) поиски работы. Я понурый и не знал, что сказать.

Кое-как досмотрев фильм, мы выпивали по чашке зеленого чаю и ложились спать. Темнота накрывала нас, как второе одеяло. Но мы долго, долго не могли сомкнуть глаз – мы переваривали события дня.

За дни усиленных поисков работы моя милая стала похожей на снежную королеву, или, по крайней мере, принцессу. Гордую, холодную и недоступную. Поэтому я очень-очень несмело проводил рукою между обнаженными грудями Ширин. Тело у моей девочки было не как у снежной королевы – оно было теплым, почти горячим. Я чувствовал, что в сердце милой пылает жаркий костер.

Любимая откликалась на мой призыв. Она крепко прижимала мою руку к своей левой или правой груди. Наши губы соединялись в продолжительном поцелуе. Тут уж моя робость отпадала, я подминал под себя Ширин. Моя девочка, сплетя руки у меня на шее, выгибала спину и ритмично постанывала в моих объятиях. Соитие проходило в какой-то спешке, суете. Достигнув пика наслаждения, мы отрывались друг от друга и растягивались на кровати. Конечно, мы могли бы «больше и лучше» – так, чтобы у меня закладывало уши от протяжных стонов моей преданной любовницы, и чтобы Ширин, от избытка страсти, расцарапала мне ногтями всю спину. Но, видимо, напряжение последних дней сказывалось и на наших занятиях любовью.

Мы долго молча лежали. Наше дыхание постепенно выравнивалось, но благословенный сон не проходил. Не обмениваясь и словом, мы сверлили глазами потолок, чуть белеющий сквозь густоту мрака. Царящая в спальне темнота как бы освобождала от обязанности разговаривать. Нам достаточно было ощущать друг друга: тоненькие пальчики милой были вложены в мою ладонь. Да и о чем нам было говорить, кроме наших проблем?..

Но толку-то рассуждать о проблемах – точно взбивать венчиком воду?.. На ближайший – правда, короткий – отрезок жизни нам все понятно. Мы, как лошади под лихими жокеями, так и будем мчаться, закусив удила и выпуская пар из ноздрей, по полосе препятствий, перепрыгивая барьеры и канавы. И не дай бог нам споткнуться!.. Или мы фишки, по броску кубика перемещающиеся по клеткам игрального поля, на каждой из которых нас подстерегает новая опасность. И пока хрипящие взмыленные лошади не добегут до финиша, а конические фишки не доползут до последней ярко раскрашенной клетки, нам нельзя будет перевести дух, утереть пот со лба, глянуть по сторонам.

Меня ледяным холодом пробирал страх перед датой «четырнадцатое февраля». Но, лежа ночью рядом с любимой на застиранной простыне в темной спальне, я ловил себя на странном чувстве, что я и с нетерпением жду роковой день.

Нет, я не желал нам поскорее умереть и так избавиться от мук. Просто я ждал: к четырнадцатому февраля закончится наш марафон, который делает нас точь-в-точь теми акулами, которые вынуждены всю жизнь проводить в движении. Отчего-то я поверил: именно четырнадцатого февраля в визу моей девочки хлопнут штамп: «Продлено до…». Это как запрыгнуть на подножку уходящего поезда. Надо же цепляться за какую-то – пусть несбыточную – надежду, когда тебя так и давит со всех сторон треклятая безысходность!.. Плюс к тому, в моем мозгу шевелилась трусливая – поистине, шакалья – думка, что, если виза моей милой так и не будет продлена, Ширин согласится на роль нелегалки, прячущейся от властей в моей квартире. Как летящие по кругу осы, мысли вращались и вращались в моей бедной голове. Хотелось вздохнуть: «Ох ты, господи!». Но я стискивал зубы, боясь потревожить мою девочку. Не помню, как я соскальзывал, будто в черную яму, в тяжелый сон.