Книга Горькая рябина, страница 126 – Василий Оглоблин

— Невеселые посетили тебя воспоминания перед нашей первой ночью. Не надо было об этом вспоминать. Успокойся. Все это уже прошло. И война и рабство позади. Впереди любовь и счастье.

— Кто знает, Котик, будет ли оно, счастье-то. Что-то в него не верится,

— А у тебя, Лиза, до меня никого не было? А?

Она спрыгнула с его колен, села на постели.

— Были, Котик, – странно усмехнувшись, ответила она, – был. Мне ведь уже девятнадцать исполнилось. Природа свое требует.

— Природа? – рассмеялся Николай, – а много ли ты видела природы в своем Эссене? Это же Рур. Столица Рура.

— Да, Рур. Завод на заводе, шахта на шахте. Дым, смрад, копоть. Я не в том смысле, что природа – это лес, река, озеро, луговые светочки, а в том смысле, что естество наше девичье требует, когда пора наступает. Любовь и все прочее.

— Кто же он?

— А парень один. Из военнопленных. На заводе вместе работали. Колей звали. Надо же, токе Коля. Влюбилась дура. Высокий, чернобровый, казак донской. Глаза карие, блестящие как вишня спелая. И на бороде ямка и на верхней губе тюпочка. Красивый был парень.

— Красивый, говоришь, был?

— Да, Котик, красавец. Этого у него не отнимешь.

— И где ж он теперь?

— Немцы повесили, не моргнув глазом, зачем-то соврала Лиза, хотя отлично знала, что его не повесили, исчез он куда-то, из лагеря сбежал. – Он, Котик, отчаянный был, организовал из остовцев, ребят по шестнадцать, семнадцать лет подпольную группу. Так, мне думается, шалости детские. Песок в станки сыпали, оборудование из строя выводили, взрывчатку воровали. Попались. Всю группу двадцать пять человек гестапо арестовало. Увезли в концлагерь Бухенвальд и там повесили во дворе крематория.

— Откуда же тебе это известно?

— Слухами земля полнится. В Бонне на сборном пункте один бухенвальдец рассказал. Говорил, что всех эссенских, подпольщиков повесили. Он с ними в одном блоке был. И все сходится: и по времени, и по его описанию ребят. Они это были.

Знала Лиза, что Коля ее жив, не тот парень. Чувствовала, что жив и очень боялась, что он вот-вот может появиться в лагере, тогда пропала она. Убьет. Но сказать об этом майору из СМЕРША побоялась. Авось обойдется все.

— Коля, говоришь?

— Ага, Котик, Коля. Ты не сердись. До тебя это было. Разве я знала, что тебя встречу, майора. Он-то что, простой красноармеец был, а ты офицер.

В голосе Лизы было столько горечи и покорности, что майор смягчился не рассвирепел, не оскорбил упреком, только спросил.

— Что знала?

— Да что тебя встречу. Есть на мне, Котик, грех. Оттолкнешь – уйду.

— Ладно. Если повешен, то ничего. С кем не бывает.

И замолчали надолго. Николай достал из шкафа бутылку "Зоненкюстен", налил полные фужеры.

— Давай выпьем за наше счастье.

— Давай, Котик. Не сердишься?

— Нет. Чего ж сердиться. Жизнь есть жизнь.

Чокнулись, выпили. Николай разделся. Лег в мягкую постель. Покрутил на палец льняные Лизины волосы, положив ее голову себе на грудь, приподнялся на локте и выключил торшер. А когда послышалось его ровное дыхание спящего человека, Лиза тихо отвернулась от него и окунулась в воспоминания.

И вспомнила Лиза, будто второй раз пережила ту свою первую хмельную и обидную любовь. Это случилось год назад. В половине второго на заводе завыла сирена. Алярм. Тревога. Воздушный налет. Все хлынули в бомбоубежище. А Коля схватил ее за руку и увлек за собой в раздевалку. Вскоре на город посыпались бомбы. Горело и рушилось все вокруг. Эссен обезумел от грохота и огня. Но на завод не упало ни одной бомбы: англичане и американцы не бомбили ни заводы, ни шахты, молотили только жилые кварталы огромного города. Там в тесной цеховой раздевалке в темном углу за гардеробами, оглохнув от взрывов и онемев от страха, и вкусила она впервые в жизни сладость первой любви и первой близости. Вышли из темного угла, когда прохрипел отбой воздушной тревоги и влились в хлынувшую из бомбоубежища толпу. Ядовито-горькой и до слез обидной показалась Лизе та словно украденная любовь и было в ней что-то стыдное, ужасное, скотское. И до сих пор при воспоминании о том знойном августовском полдне и той бомбежке у нее пылают огнем щеки и уши, и тошнота подступает к горлу. Хотела бы она навсегда вычеркнуть из памяти ту бомбежку, да бессильна поправить что-то, не в ее это власти. Через всю жизнь суждено ей, видно, пронести эту горькую память. Вот и сейчас, вспомнила и покраснела. И страх опять сковал тугим обручем душу: а вдруг объявится Коля, что тогда? И ждала она эту неожиданную встречу с тайной надеждой и трепетом ждала и боялась ее.