Книга Горькая рябина, страница 128 – Василий Оглоблин

Марина невольно оглянулась на стоявшую в углу парашу, вокруг которой чернела и зловонила большая лужа из нечистот. Камера была большой, с двумя квадратными окнами с толстыми решетками. Перед стенами и посредине стояли двухэтажные деревянные нары. На нарах и в проходах между ними сидели и лекали в самых различных позах полуголые женщины, старые, молодые, совсем девчонки. Из двух открытых форточек из камеры как из предбанника жарко натопленной бани клубами залили облака пора. Воздух был тяжелым, волглым, проскользнувшие редкие лучи закатного солнца плавали в нем как серебристые паутины тенетника.

В тюрьмах ничему не удивляются и мгновенный интерес к вновь прибывшим так же быстро угас, как и вспыхнул. Все, забыв про них, занялись прерванным занятием.

Посредине камеры сидела пожилая голая женщина. Вместо грудей у нее прилипли к дряблому потному телу два пустых сморщенных мешочка. Положив к себе в колени голову молодой тоже полуголой девки, она расчесывала обломком гребешка густые спутавшиеся волосы и отделив прядь, искала и била с хрустом вшей. Делала она это так сосредоточенно словно совершала древний языческий обряд, восклицая после каждой убитой вши:

— А вошкариц! А вошкариц! Ну и вшивица же ты у меня. Голова гнид полна. как у батюшки Сталина казна.

На что девушка, жмурясь как кот на солнце, отвечала с добродушной улыбкой.

— Тот городка не вкусит кого вошь не укусит.

Чуть в стороне от них молодая, широкая в плечах, и грудастая женщина с раскуделенными рыжими волосами, падавшими до пояса, искала всем в грубой полотнянной рубахе и найдя, проходилась по шву зубами, клацая как собака и поясняя неизвестно кому.

— Воша бывает трех сортов: головная, платяная и тельная. У меня в голове, Бог миловал, сроду вошь не водилась, а в одеже есть, грешить не стану, водятся.

Марина, укасаясь и зябко передергивая плечами, думала: "В обычной человеческой жизни, на свободе все они были бы женщинами, матерями, женами, невестами, были бы и женственными, и обаятельными, любимыми и любящими, а здесь, в неволе, сбитые в кучу, в ужасных условиях превратились в странных неземных существ, утративших не только женское обаяние, но и присущую женщине стыдливость, вызывающих брезгливость и отвращение…"

Так, переминаясь с ноги на ногу, не зная, где найти в этом муравейнике притулок, стояли Марина и Ольга, молча оглядывая камеру до тех пор пока на нарах у окна не села, сладко зевнув, средних лет женщина с распущенными по оголенным плечам волосами, в трусах и бюстгалтере, посмотрела в их сторону и позвала.

— Идите, милые, ко мне.

Марина вздрогнула. незнакомка чем-то напомнила ей ее мать, то ли красивым высоким лбом и тонкими, строгими чертами лица, то ли мягкими и ласковыми интонациями голоса, то ли этим душевным и добрым "милые", уже давно Мариной не слышанным, перешагивая через лежащих, Марина и Ольга подошли к нарам у окна.

— Новенькие?

— Здесь – да, – ответила Марина, – с этапа. Из Уфимской тюрьмы. А в заключении уже полтора года.

— Судили?

— Да. Еще осенью прошлого года. Военной коллегией Верховного Суда.

— О! И срок?

— Двадцать пять лет. Строгого режима.

— Обеим?

— Да.

— Шестьдесят четвертая?

— Да. и еще три статьи в придачу. Сейчас идем по этапу.

— На Колыму?

— Не знаю.

— С такими сроками только на Колыму. Бедненькие вы мои, несчастные вы мои. А молодые, а красивые. Мария Ивановна, – повернулась она к соседке, – бедные девушки с этапа. Политические. Утомились очень. Полежите немного под нарами. Пусть они отдохнут с дороги.