Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 59 – Ольга Вереск

После еды Данила уносит тарелки. Одну роняет в мойку слишком громко. Я вздрагиваю, он оборачивается. Мы смотрим друг на друга через кухню, и мне хочется заплакать от того, насколько всё испорчено в самых мелочах.

— Она скользкая, — говорит он.

— Я поняла.

Ненадолго становится смешно. Не весело, просто смешно: Зверев объясняет мне, почему гремит посудой в собственном доме.

Он тоже замечает и качает головой. Потом я спрашиваю про завтрашние задания. Он приносит тетрадь, показывает решённый пример. В последней строчке ошибка. Обвожу её карандашом и жду, что сейчас начнётся.

— Где? — спрашивает Данила.

Показываю.

Он исправляет. Сидит рядом, нахмурившись над цифрами, а я смотрю на его руку и вспоминаю, зачем вообще впервые пришла в этот дом.

Наверх забираю сумку. Проверяю расписку, прячу поглубже. После сегодняшнего разговора она нужна мне сильнее прежнего.

Зверев ждёт на лестнице.

— Ты передумала?

— Нет.

— Тогда почему так долго? — в его голосе прорывается нетерпение.

— Потому что мне нужно время. Ты можешь дать мне хотя бы его?

Он отходит. Умываюсь, смотрю в зеркало. Усталое лицо. Ничего волшебно не исправилось.

В зеркале виден край двери. Она не заперта. Я специально оставила её такой, но всё равно несколько раз оборачиваюсь, прислушиваясь к шагам.

Заново собираю волосы. Хоть это движение получается привычным.

Мне двадцать. А смотрю на себя, как перед первым свиданием: губы припухли, прядь прилипла к щеке. От страха холодеют ладони. Хочу его. Между ног ещё чувствительно после его пальцев, и от этой памяти становится жарче. Господи, хоть бы завтра не пожалеть. Открываю кран, подставляю запястья под воду.

Проверяю сообщения из больницы. Ничего нового. Телефон остаётся в руке, когда я открываю дверь. Данила стоит у окна. Оборачивается так быстро, будто всё это время ждал моих шагов.

— Это для меня впервые, — говорю.

Он поворачивается.

— Вика...

— Я хочу, чтобы ты знал. И чтобы не торопил.

Он подходит, останавливается рядом.

— Если передумаешь, скажи.

— Скажу.

— Давай здесь, — прошу. — В этой комнате.

Он замечает ключ возле лампы. Отводит взгляд, ничего не спрашивает.

— Здесь так здесь.

Я сажусь на кровать, а он остаётся рядом. Несколько секунд смотрим друг на друга. Неловко, непривычно. Я ещё помню, как утром он велел мне сесть на кухне, и злюсь, что память не умеет выбирать подходящий момент.

— Не говори, что я твоя, — прошу.

Данила выдыхает.

— А что говорить?

— Моё имя.

Он кивает. Касается моей щеки. От тепла ладони снова защипало глаза.

На тумбочке остаётся телефон со включённым звуком. Данила замечает, куда я смотрю.

— Если позвонят, поедем.

Киваю. Потом беру его за руку.

— Я хочу остаться с тобой. Сейчас.

Он целует медленно, уже не как внизу — глубже, дольше, будто теперь можно не торопиться. Снимает свитер через голову. Потом лифчик. Смотрит на грудь так, будто боится моргнуть. Соски уже твёрдые от воздуха и от него. Накрывает ладонями, мнёт, собирает тяжесть, берёт сосок в рот. Язык горячий. Лёгкие зубы. Я ложусь, потому что стоять больше нельзя, и выгибаюсь ему навстречу, когда он сосёт сильнее.

Целует живот, край белья, смотрит вверх. Я киваю. Голоса опять нет.

Бельё снимает сам, медленно, по бёдрам. Целует внутреннюю сторону бедра, там, где кожа тоньше, потом выше, туда, где я ещё мокрая после его пальцев. Стыдно. Ноги хочется свести. Он держит колено и не даёт. Язык ложится на клитор сразу тепло и плоско. Не играет вокруг долго — учит давление. Кружит. Коротко втягивает. Отпускает. Снова. Меня поднимает с простыни. Пальцы входят — один, потом два — уже легче, чем внизу, потому что тело его помнит. Он лижет и двигает пальцами вместе, и оргазм собирается иначе: не резко, а густо, от матки вверх. Я кончаю с его ртом между ног, сжимаюсь на пальцах, кусаю запястье, чтобы не застонать на весь дом. Дрожь идёт долго. Он не отрывается сразу. Я отталкиваю его за волосы, когда становится слишком чувствительно — почти больно, сладко до слёз.