Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 57 – Ольга Вереск

Я и правда стеснялась.

— Ты помнишь нашу кухню? — спрашиваю.

— Помню.

— Тот стол, который шатался.

— Под ножкой картонка лежала.

Закрываю глаза. Лучше бы он не помнил таких мелочей. С человеком, который всё забыл, было бы легче.

Когда открываю глаза, он стоит возле кресла и ждёт.

— Сядь, — говорю.

Данила садится. Я придвигаюсь к краю дивана, протягиваю руку. Он смотрит на неё так, будто не понимает, что делать.

Берёт. Медленно, будто я могу ударить. Подушечкой пальца задевает мою ладонь, по руке рассыпаются мурашки. Дёргаюсь, но не отнимаю. Данила сглатывает. Я смотрю на его горло, забыв моргнуть.

Тепло его ладони поднимается выше запястья, хотя он держит только пальцы. Между бёдер снова тянет. Стыдно. Не отпускаю.

— Я не простила тебя.

— Слышу.

— Не превращай это в шутку потом.

Он качает головой.

Подхожу ближе и задеваю коленом его колено. Даже через джинсы это бьёт вверх по бедру, сразу, глупо сильно. Берусь за ворот футболки и притягиваю. Данила не двигается, пока я не касаюсь его губ. Тогда выдыхает мне в рот — горячо, сбито — и сжимает пальцы на моём запястье так, будто боится, что я сейчас отниму руку.

Поцелуй уже не тот, короткий, у стола. Он целует глубже. Язык. Соль. Я отвечаю раньше, чем успеваю решить, что это ошибка. Грудь касается его груди через свитер. Соски твердеют от этого трения сразу, стыдно и сладко, и я чуть не стону ему в рот. Между ног тянет так, что хочется сесть ближе, стереть это расстояние бёдрами.

Когда отстраняюсь, он остаётся неподвижным. Смотрит на мой рот. Дышит так, будто бежал.

— Можно? — спрашивает тихо.

— Да.

Он целует снова, жадно, сбивая мне дыхание. Вцепляюсь в футболку. От его ладони на затылке по спине идёт дрожь, колени становятся ватными. Другая рука ложится на талию, большой палец заходит под край свитера — только кожа, только тепло — и я вздрагиваю всем телом. Под тканью мокро уже не «немного». Стыдно до ушей. Не отодвигаюсь.

Отрываюсь первой, упираюсь лбом ему в лоб.

— С ума меня сведёшь, — шепчет Данила.

Я чувствую его неровный выдох на губах и больше не могу вспомнить, что собиралась ответить. В голове только его рот и то, как низко тянет.

Он целует угол рта, потом шею, там, где бьётся пульс. Я запрокидываю голову, и от этого простая вещь — его губы под ухом — проходит вниз живота горячей волной. Рука под свитером поднимается выше, накрывает грудь поверх лифчика. Мнёт осторожно, будто спрашивает ещё раз. Я прижимаюсь сама, подаюсь в ладонь. Сквозь кружево большой палец находит сосок, трёт кругом, и меня прошивает до самого низа. Тихий звук вырывается сам. Не стон даже — выдох, который я не успела проглотить.

Сажусь ему на колени, не помня, как решилась. Джинсы к джинсам. Между нами твёрдое, крупное, и я замираю, поняв, что это. Он стоит. Через две ткани. Упирается мне туда, где уже мокро. Данила шипит сквозь зубы. Не двигает бёдрами. Держит меня за талию и ждёт, хотя я чувствую, как напряжены у него бёдра.

— Вик.

Киваю ему в шею, потому что голоса нет. Он расстёгивает джинсы на мне медленно, смотрит в лицо. Пуговица. Молния. Прохладный воздух на бёдрах. Я поднимаюсь, помогаю спустить ткань. Его пальцы гладят внутреннюю сторону бедра — там кожа тоньше, и от этого касания сводит низ живота. Останавливаются у края белья. Бельё уже мокрое, тёмное пятно, которое не спрятать. Он это чувствует. Выдыхает, уткнувшись мне в ключицу, и на секунду его рука дрожит.