Книга Дух Офуми, страница 39 – Окамото Кидо

— В том-то и суть. Проще всего было бы честно признаться, что обстоятельства переменились, и вернуть её в Хатиодзи. Но, видно, были у хозяев свои причины так не поступать. Когда О-Ясу исполнилось семнадцать, её всё же выставили вон. И ведь как подло: пустили слух, будто она спуталась с молодым кровельщиком, что ходил к ним на заработки. На том основании и отправили назад к родителям.

— Неужто это была напраслина?

— Чистой воды ложь, – угрюмо подтвердил Канкити. – Тот парень звался Такэ. Обычный мастеровой, лицом неприметный, а душой – гнилой: пьяница, игрок, из тех, кто жизнь свою пустил по ветру. Тихая, благонравная О-Ясу на него бы и не взглянула. Но в «Цу-но-кунии» именно это выставили на всеобщий позор и вернули девушку в деревню почти без гроша в кармане. Округа, конечно, правды не знала. А между тем, поговаривали, над приемной дочерью и раньше измывались втихомолку. О-Ясу была девушкой смышленой и видела хозяев насквозь. Когда её выгоняли, она рыдала навзрыд и говорила старой служанке, что всё понимает: она чужая, и раз есть свои дети, ей не место под этим кровом. Но такую клевету терпеть выше её сил. Уйти с клеймом бесчестной женщины – это хуже смерти. Как ей теперь смотреть в глаза соседям? И она поклялась, что эта обида не останется безнаказанной.

— Бедная, бедная душа… – на глазах у Модзихару выступили слезы. – И что же было дальше?

— Она вернулась в Хатиодзи и вскоре скончалась. Утопилась ли, повесилась – кто теперь разберет, но одно ясно: умирала она с черной ненавистью к этому дому. А с тем парнем, Такэ, произошло и вовсе неладное. Казалось бы, если он ни при чем – почему промолчал? Видно, Цу-но-куния его подкупила, чтобы не мешал расправе. Не прошло и двух месяцев, как Такэ в самую летнюю жару работал на высокой крыше, оступился, сорвался вниз головой и разбился насмерть. Тут уж соседи в открытую заговорили: мол, это кара О-Ясу настигла лжеца.

— Страшно слышать… Воистину, зло возвращается к тому, кто его посеял.

— Казалось бы, на том и конец: оба виновника в могиле, обида должна утихнуть. Но в этой истории есть зловещая тайна. Десять лет назад – вы, наставница, должны это помнить – старшая родная дочь, О-Киё, внезапно занемогла и угасла. Ну, смерть дело житейское, под луной ничто не вечно. Но ведь умерла она в семнадцать лет – ровно в том возрасте, в каком выгнали и погубили О-Ясу. Семнадцать – одной, семнадцать – другой. Те, кто помнил старую обиду, начали шептаться. Но самое жуткое вот что: перед самой кончиной О-Киё случилось точь-в-точь то же, что и с вами сегодня.

— Мастер, умоляю, не надо…

— Не пугайтесь, скоро закончу, – невесело усмехнулся Канкити. – Перед тем как О-Киё слегла, кто-то из соседей видел вечером на углу девушку. На ней было то самое хлопчатое кимоно с узором из гвоздик…

— Замолчите, прошу вас! Я уже всё поняла! – Модзихару застыла, не в силах шевельнуться, её взгляд остекленел, а рука судорожно вцепилась в татами.

— Ладно, скажу только последнее. Та девушка была лицом – сущая О-Ясу. Хотели её окликнуть – она и растаяла в воздухе. Я раньше думал – досужие сплетни, но после вашего рассказа вижу: правда в этом есть. О-Ясу вернулась. Теперь она пришла за О-Юки. Ведь той нынче как раз исполнилось семнадцать.

В этот миг на кухне раздался громкий лязг и грохот. Модзихару вскрикнула и содрогнулась всем телом. Но это была лишь маленькая служанка, вернувшаяся от лавочника со сладостями.