Книга Рука на Стекле, страница 40 – Джон Гришем

— Ты не веришь в то, что говоришь.

— Верю.

— Нет. Ты хочешь разбить кружку, потому что боишься. Если капля упадёт и ничего не случится — значит, мы зря считали. Зря помнили. Зря держали. А если что-то случится — значит, он был. И ты не смогла.

Лиз замолчала. Челюсть сжалась, скулы проступили. В её глазах было не зло. Хуже. Узнавание.

— Не смей, — сказала Лиз. Тихо. — Не смей мне говорить, чего я боюсь.

— Я не говорю.

— Говоришь. Стоишь тут с этой ниткой на руке, с этой кружкой, с этим «он был, он был, он был». И держишь нас. Всех держишь. Мэтью держишь. Анну. Марту. Меня. Ты не отпускаешь, Сандра. Ты не отпускаешь его, и нас не отпускаешь.

Сандра молчала. Смотрела на Лиз — на руки, сжатые, костяшки белые, на грязь под ногтями, которая не отмывалась уже неделю, на плечи, поднятые как перед ударом.

— Иди, — сказала Сандра.

Лиз моргнула.

— Что?

— Ты хочешь уйти. Уходи. Я не держу. Никто не держит.

Тишина. Костёр потрескивал — угли оседали, и каждый треск был как маленький перелом. Мэтью стоял у плиты. Не двигался. Спина к ним. Плечи ссутулены. Он слышал. Сандра знала, что слышал. Но не оборачивался.

Лиз смотрела на Сандру. Пять секунд. Семь. Десять. Потом развернулась. Пошла к палатке. Вытащила рюкзак — небольшой, тот, что на три дня. Накинула на плечи. Прошла мимо пня. Мимо кружки. Мимо капли.

Не посмотрела на неё.

Вошла в лес.

Мэтью обернулся. Посмотрел на Сандру. На её лицо. На её руки.

— Она вернётся, — сказал он.

— Знаю.

— Лес не отпускает.

— Знаю.

Он помолчал. Посмотрел на каплю. Тяжёлую. Почти живую.

— А если она права? — спросил Мэтью. Тихо, чтобы Анна не услышала. — Если это приманка. Если мы завтра пойдём к стеклу и не вернёмся.

Сандра посмотрела на него. На ожог. На пальцы, которые были согнуты даже сейчас, когда руки висели. На глаза — серые, потёртые, как ткань, которую слишком долго мяли.

— А если она не права? — сказала Сандра. — Если мы не пойдём и капля упадёт и ничего не будет. И мы останемся здесь. Навсегда. С пятнадцатью кружками и холодным чайником.

Мэтью не ответил. Повернулся к плите. Не ставил чайник. Стоял. Смотрел на металл, на облупившуюся краску, на ручку, повёрнутую влево.

Анна сидела у своей палатки. Игла в пальцах. Нитка тянулась от запястья к ткани — серая, тонкая, почти невидимая. Она не поднимала головы. Не слушала. Или слушала и не реагировала. Пальцы двигались сами. Вход. Выход. Вход. Выход. Стежок за стежком.

Лиз прошла мимо неё. Рюкзак на плечах. Тень упала на Анну, на ткань, на иглу. Анна не подняла глаз. Лиз не сказала ни слова. Прошла. Тень ушла.

Анна шила.

Она не знала, что шьёт. Не помнила, когда начала. Пальцы помнили. Они двигались так, как двигались три года назад, когда она шила платье для К. Тот же стежок. Та же длина. Тот же наклон иглы. Но ткань была другая. Маленькая. Серая. С воротником, который не вмещался в ладонь.

Игла вошла в последний раз. Анна обрезала нитку зубами. Посмотрела на то, что держала.

Рубашка. Детская. Серая. Воротник прошит красной ниткой. Не потому что хотела. Потому что пальцы выбрали. Красная нитка была единственная, которая осталась. Или не единственная. Анна не знала. Она просто взяла её.

Она встала. Подошла к пню. Положила рубашку рядом с кружками. Не на сам пень — рядом. Красная нитка на воротнике ловила свет и не отдавала.