Книга Рука на Стекле, страница 43 – Джон Гришем

За стеклом был лес. Тот же. И не тот.

Трава. Зелёная. Не серо-зелёная, не мёртвая — зелёная. Как в апреле. Как в тот апрель, когда они пришли сюда. Когда К. сняла ботинки и сказала: «Я хочу чувствовать землю.» Свет тёплый. Не серый. Тёплый, с желтизной, как из окна, которое забыли закрыть на закате.

И костёр. Живой. Пламя жёлтое, с рыжими языками, дым поднимался и таял. Огонь.

У костра сидела она.

Мэтью перестал дышать. Воздух остановился в горле и не пошёл дальше. Застрял.

К.

Она сидела на бревне. Ноги подогнуты. Руки на коленях. Волосы собраны назад, выбиваются пряди у висков. Та же куртка. Те же руки. Она держала чайник. Наливала воду в кружку. Медленно. Как делала всегда. Пар поднимался. Белый. Тонкий. Таял.

К. подняла голову.

Посмотрела на него.

Просто посмотрела — так смотрят из окна, когда кто-то наконец подходит к двери. Долго ждали. Терпеливо. И вот — шаги на крыльце.

Её губы шевельнулись. Медленно. Отчётливо. Без звука. Стекло не пропускало голос. Или голос не нужен был. Мэтью читал по губам. Каждое слово. Каждую букву.

«Пей, пока тёплый.»

Он упал.

Ноги подогнулись, тело пошло вниз, колени ударили о сухую землю, и боль была где-то далеко, за стеклом собственного тела. Он смотрел на неё. На её руки. На чайник. На кружку, которую она поставила. На пар, который таял и не таял. На всё, что он помнил. На всё, что выбрал вместо неё.

— Нет, — сказал он. Голос треснул на середине. — Нет. Ты не там.

К. не ответила. Смотрела. Ждала. Как всегда, ждала. Пока он нальёт. Пока он скажет. Пока он решит.

Сандра закричала.

Один звук. Короткий. Вырвался из горла, из груди, из живота — из того места, где три года лежала тишина. Удар. По стеклу. Кулак. Костяшки. Боль. Не почувствовала. Ещё. Ещё. Ладонь. Пальцы. Грязь на поверхности. Полосы. Кровь. Не почувствовала.

— Открой! — хрип. Слово сломалось на втором слоге. — Открой! Она там! Живая! Ты видишь! Она живая!

Стекло не дрогнуло. Не зазвенело. Не треснуло. Стояло. Холодное. Гладкое. Принимало удары и не отвечало.

Лиз схватила её за запястье. Пальцы впились. Сандра дёрнулась. Лиз держала.

— Убери руки.

— Пусти! Она там!

— Убери. Руки. — Голос Лиз был ровным. Тихим. Страшнее крика. — Это не поможет. Ты разобьёшь пальцы. А она останется там.

Сандра замерла. Кулаки разжались. Кровь на стекле. Четыре полосы. Она смотрела на них. На свои руки. На Лиз.

— Я хочу понять, — сказала Лиз. — Как пройти. Не разбить. Пройти.

Анна подошла. Медленно. Встала перед стеклом. Подняла руку. Приложила ладонь. Не ударила. Положила. Плотно. Пальцы расставлены. Пятка прижата.

И отдёрнула. Прижала к груди.

— Тёплое, — сказала она. Посмотрела на свою ладонь. На пальцы. На них ничего не было. Ни ожога. Ни следа. Но она чувствовала. — С этой стороны тёплое.

Мэтью поднял голову с мха. Посмотрел на Анну. На её руку. На стекло, где только что была её ладонь. И увидел. Отпечаток. Пять пальцев. Пятка. Не Анны. Другой. Меньше.

Марта стояла в двух шагах. Смотрела. Руки вдоль тела. Пальцы двигались. Считали.

— Три, — сказала она. Тихо. Себе. — Пауза. Две.

Тишина. Она смотрела на стекло. На К. На огонь. На пар.

— Четыре, — сказала Марта. — Пауза. Три.

Все обернулись. Марта никогда не ломала ритм. Никогда. Три. Пауза. Две. Всегда. Сто семнадцать дней. А сейчас — четыре. Три. Другое. Новое. Она сама не поняла. Просто вышло.