Книга Рука на Стекле, страница 1 – Джон Гришем

Сто семнадцатый день.

Мэтью вылез из палатки, не разгибаясь: поясница тянула ржавым тросом, левая нога не поднималась выше щиколотки, и он пошёл, волоча её по мху и оставляя за собой тёмную влажную борозду. Соседние палатки он не проверял, не смотрел, дышит ли кто, — просто шёл, потому что нужно было идти.

Тропа начиналась сразу за кострищем, там, где мох сменялся гравием, а гравий тонул в грязи, перемешанной с хвоей, и сосны стояли так плотно, что ветер между ними не проходил — только звук иногда, глухой и редкий, как ладонь по полому дереву, и тишина после, от которой начинали звенеть уши.

В правом кармане куртки лежала игла. Анна вчера положила её на пень и ушла, не забрав, или забрала другую — Мэтью не помнил; помнил только, как проснулся и рука сама нашла её: тёплую, тупую, с зазубриной на конце, какой шьют брезент или кожу. В левом кармане лежала ветка, которую Лиз сунула вчера вечером — подошла, разжала его пальцы и вложила, не сказав ни слова, — и ветка пахла смолой и чем-то сырым, нераспустившимся, как будто весна застряла между стволами и не могла пробиться.

Он не спросил, зачем. Больше не спрашивал: вопросы требовали ответов, ответы — признаний.

Тропа сузилась, гравий кончился, под ногами чавкал мох — тяжёлый и набухший, как губка, забытая в воде на неделю, — и Мэтью шаркал, левое плечо уходило вниз, игла давила в ладонь сквозь ткань. Капля упала на плечо, он остановился, поднял голову: над ним нависала сухая ветка с корой, облупившейся чешуйками. Ждал. Три капли. Пауза. Две. Ничего. Пошёл дальше.

Следы он увидел метров через двадцать: два ботинка, ровных и чётких, — кто-то ставил ногу всей подошвой сразу, не с носка и не с пятки, как будто земля должна была принять его целиком, — а рядом другие, меньше, босые, с вдавленными в глину пальцами. Итан пошёл туда. Наверное, босиком кто-то вернулся.

Мэтью стоял, не трогал. Следы шли не вглубь леса, а обратно, к поляне, и он переступил через них и пошёл дальше.

Верёвка лежала в пяти шагах — мокрая, лохматая, с распущенными концами, — и он знал, что если коснуться, волокна прилипнут к пальцам, зацепятся за сухую кожу, придётся отдирать, поэтому не коснулся, перешагнул, и верёвка осталась лежать, тёмная на сером.

Лес не менялся: сосны, ели, берёзы с ободранной корой, свет ровный, без теней, кроны смыкались высоко, и там, наверху, серое становилось чёрным. Мэтью смотрел под ноги — на гравий, на мокрые листья, тяжёлые, как монеты на глазах мертвеца.

Потом увидел ботинок. Один. Завалился под корень, грязный, шнурок развязан и вьётся по земле. Кожа потрескалась, подошва стёрта с одной стороны, как будто ребёнок подворачивал ногу. Долго. Не один день.

Мэтью остановился. Смотрел. Три секунды. Пять. Семь. Не наклонялся. Ботинок лежал под корнем аккуратно, почти бережно. Кто-то снял его и оставил. Кулак в кармане сжался до побеления, остриё иглы упёрлось в подушечку, продавило кожу. Точка боли, короткая и чёткая. Он не отдёрнул руку.

Ботинок был детский. Маленький. И Мэтью знал, чей он не был.

К. не носила ботинок. Ходила босиком. Всегда. Даже в ноябрь, когда земля стыла и пальцы краснели. Говорила: «Я хочу чувствовать землю». Он смеялся. Она улыбалась. И продолжала ходить босиком.

Это был не её ботинок.