Книга Рука на Стекле, страница 37 – Джон Гришем

— Врачи приехали. Забрали его. Я поехала с ними. В приёмном отделении мне сказали: «Вы сделали всё, что могли». И я кивнула. Я сказала: «Спасибо». Я поблагодарила их. За то, что они сказали мне, что я сделала всё. Потому что если я сделала всё — значит, я не виновата. Значит, это не моя ошибка. Значит, я не пропустила что-то. Не проспала. Не повернулась не на тот бок. Не услышала не тот звук.

Она остановилась. Долго молчала. Ручей журчал. Где-то в кроне скрипнула ветка. Сандра не подняла головы.

— Но я не верю. Три года не верю. Потому что если я сделала всё, значит, этого было недостаточно. А если недостаточно — значит, существует что-то ещё. Что-то, что я могла сделать и не сделала. И я не знаю, что это. Никогда не узнаю. И это не отпускает. Каждый день. Каждую ночь. Я считаю. Кружки. Дни. Дыхание. Я считаю, потому что если я остановлюсь, я останусь одна на один с этим вопросом. С этим «что я пропустила». И я не выдержу.

Она подняла голову. Посмотрела на Мэтью. Глаза были сухими. Лицо — мокрым. Она не понимала, когда начала плакать. Просто текло. По щекам, по подбородку, капало на куртку. Она не вытирала.

— Ты знаешь, что самое худшее? Самое худшее — не то, что он умер. Самое худшее — что я не помню его запах. Три года прошло. Я помню, как он кричал. Как держал палец. Как смотрел. Но запах — нет. Он пах молоком. И ещё чем-то. Тёплым. Живым. И я не могу вспомнить. Я пытаюсь каждую ночь. И не могу. И это значит, что он уходит. По-настоящему. Не тогда, в больнице. А сейчас. Каждый день, когда я не могу вспомнить.

Мэтью молчал. Долго. Сандра не торопила. Она вытащила нитку из-под рукава. Обмотала вокруг пальца. Размотала. Снова обмотала.

— К., — сказал он. И тоже остановился. Сглотнул. Горло щёлкнуло. — К. пошла к ручью. Утром. Я ставил чайник. Она стояла у палатки. Босиком. Как всегда, Она сказала: «Я сейчас. Только умоюсь». Я сказал: «Подожди. Я налью».

Слово «тёплый» ещё не успело сесть, а Сандра уже увидела, как его пальцы сжались на трещине в коре. Мэтью смотрел на свои руки. На ожог. На белые пальцы.

— Она улыбнулась. И ушла. Я налил чай. Поставил кружку на пень. Сел. Ждал. Пять минут. Десять. Двадцать. Чай остыл. Я поставил чайник снова. Налил. Поставил. Ждал. Три часа. Я ставил чайник пять раз. Пять раз налил и вылил. И каждый раз думал: сейчас. Сейчас она вернётся. И чай будет тёплый. И я скажу «пей». И всё будет как раньше.

Он замолчал. Потёр лицо ладонью. Ожог блеснул.

— Через три часа я пошёл. К ручью. Нашёл кружку. Её кружку. С буквой. С трещиной. На камне. Вода из неё вылилась. Рядом — примятая земля. Как будто кто-то лежал. Или упал. Я стоял. Смотрел. И не пошёл дальше. Не пошёл вдоль ручья. Не посмотрел за камень. Не позвал.

— Почему? — спросила Сандра. Тихо. Без упрёка.

— Потому что если я пойду дальше — найду. А если найду — узнаю. А я не хотел знать. Я хотел стоять с кружкой и думать: она сейчас вернётся. Она просто задержалась. Она гуляет. Она босиком, ей нравится чувствовать землю. Она вернётся. И чай будет тёплый.

Он поднял голову. Посмотрел на неё. Глаза красные. Не от слёз. От того, что внутри что-то лопнуло и не заживало.

— Я выбрал чайник вместо неё. Не убил. Но не пошёл. Не спас. И это хуже. Если бы я ударил — было бы проще. Удар — это действие. А я просто стоял. С чайником. А она лежала за камнем. И никто не сказал ей «пей». Никто не подошёл. Никто.