Онлайн книга «Внук Персея. Книга вторая. Сын хромого Алкея»
|
Она закричала. — О да, — с удовлетворением повторил Электрион. — Мои дети слышат тебя. Третий удар швырнул Комето на землю. Она корчилась раздавленным червем. Она была противна себе самой. Вместо ног вырос змеиный хвост. Встать не удавалось. Что ты скажешь отцу, ничтожество? Что тебя, дочь Крыла Народа, закололи в пыли, как свинью? Боги, о чем ты думаешь! — ты никогда, ты ничего больше не скажешь отцу… — Жертва, — кивнул ванакт. — Вот и жертва. Он шагнул к колеснице. Взял копье, прислоненное к перильцам кузова. Потрогал наконечник пальцем. Ухмыльнулся, когда из пореза упала багровая капля. Перехватывая копье поудобнее, Электрион повернулся к жертве — и властно мотнул головой, веля племяннику убраться с дороги. — Я обещал, — сказал Амфитрион, не двигаясь с места. — Ты обещал, — согласился ванакт. — Ты клялся убить Птерелая. — Я обещал, что верну Эвера отцу. Он свидетель, не жертва. — Его труп сожрут псы. — Я обещал… — В Тартар все твои обещания! — Если я нарушу первое слово — велика ли цена второму? — Прочь! Вне себя от гнева, Электрион огрел строптивца древком. Шагнув ближе, сын Алкея вцепился в копье. Мужчины замерли, разделенные границей — тонкой преградой из кизила, «с оружием дружного»[59]. Слезы застили взор Комето. Ей мерещилось, что боги сошли с небес и спорят из-за нее. Изрыгая брань, Зевс вырывал молнию из рук Посейдона. Колебатель Земли, пращур девушки, не уступал Громовержцу. Владыка морей пытался усовестить брата, но тот, слепой от ярости, тряс копье, как собака — крысу. Мелькнуло колено, тверже гранита; Посейдон охнул, согнулся, упал наземь. С ликующим воплем Зевс замахнулся отвоеванной молнией, грозя низвергнуть в Аид то ли девушку, то ли беспомощного соперника… И молот Гефеста расколол череп Громовержца. Комето знала: так на свет родилась богиня Афина. Но сегодня новой Афины не родилось. Взгляд прояснился; боги исчезли, уступив место смертным. Дико храпя, мерзкий старик рухнул рядом с девушкой. Ноги его дергались, из ушей текла кровь. В проломе, над левым ухом, дрожал желто-белесый студень. Пальцы ванакта скребли землю, срывая ногти. Он и в смерти пытался дотянуться до Комето. Собрав последние силы, дочь Птерелая отползла назад. Ей что-то мешало, ступни упирались в невидимую преграду. — Копье, — сказала преграда. — Наше, да. Нечего хватать… Над ней стоял Тритон. К дубине тирренца приклеилась прядь волос. 3 — Что ты натворил?! — Спас, значит. Тебя спас… — Мне ничего не угрожало! — Угрожало, — возразил Тритон. — Ты не заметил. Весь облик тирренца дышал уверенностью. Тритон все сделал правильно. Можно сказать, наилучшим образом. Любой упрек разбивался об эту броню, как слюда о мрамор. Тяжело дыша, мучаясь спазмами в паху, Амфитрион смотрел на дурака, вечного своего спутника — и видел живого покойника. — Тебя казнят, — выдохнул он. — Тебя сбросят со скалы за убийство ванакта. Тритон пожал могучими плечами: — А я убегу. Вместе убежим, да? Пусть ловят. По лицу Амфитриона он догадался, что брякнул глупость, и поправился: — Если ты не побежишь, тогда ладно. Пусть сбрасывают. Со скалы в море. И расплылся в улыбке: — К мамке… Комок встал в горле Амфитриона. Сердце рванулось прочь из клетки ребер. Не осознав до конца всей тяжести случившегося, еще не видя последствий, сын Алкея чувствовал, как вихрь судьбы подхватывает его, увлекая в пропасть. Кто-то, забывший, что значит слово «пощада», расплавил медь жизни человеческой — и теперь вливал тонкие струйки олова в клокочущий расплав. Бронза рождалась в муках. Каждое слово весило больше, чем камень в тиринфской стене. Поднять его мог лишь циклоп; произнести — самоубийца. |