Книга Золотой лук. Книга I. Если герой приходит, страница 99 – Генри Лайон Олди

Верю, сказал отец. Или не сказал? Я и так понял?!

Не знаю. Не помню.

— О том, что видели — не болтать.

Главк Эфирский обвел собравшихся тяжелым взглядом. Припечатал к земле, как Хрисаор — львицу:

— Всем ясно? Едем обратно. Не на что здесь смотреть.

Всю дорогу он молчал. Я тоже.

Я лежал на животе.

Старался лишний раз не ворочаться. Лежать на спине, а тем более сидеть на заднице было решительно невозможно. Теперь я знал, какое наказание ждет меня в Аиде, когда я проживу свой век и натворю побольше, чем дедушка Сизиф. В царстве мертвых меня станут пороть каждый день, а потом укладывать на спину до следующей порки.

В царстве живых меня выпорол отец. Вожжами, между прочим.

К ложу я дошел своими ногами. Ну как дошел? Большей частью ноги волочились по земле, а я кулем висел на плечах Делиада и Алкимена. Те несли молча, сопели, хмурились. Я был признателен им за сочувствие, а за молчание — втройне. Представляю, что они могли бы сейчас сказать!

Делиад остался рядом: вдруг я воды попрошу? Алкимен сбегал за оливковым маслом. Натер мне спину, разукрашенную папой. Когда он еще только предложил масло в качестве лекарства, я подумал, что это одна из его шуточек. Отказался бы, да сил не осталось. Нет, не шуточка: полегчало. Похоже, Алкимен знал толк в этих делах.

Бережный, можно сказать, нежный Алкимен. Тихий Делиад. Вот что мне запомнится из этого сумасшедшего дня. Спина пройдет, а чудо останется.

Кажется, я задремал. Снилась львица. Она меня съела, я был рад. Честное слово, лучше чем так. Потом я ее съел, львицу. Потом Сфено прилетела, крыльями хлопнула. Потом радуга. Потом папа пришел.

И я сразу проснулся. А кто бы не проснулся?

— Кыш отсюда! — велел папа братьям.

В смысле, сыновьям.

Мы остались наедине. С папой был раб, он поставил для папы складной дифрос — табурет с сиденьем из перекрещенных ремней и ножками в виде львиных лап. Когда раб ушел, а папа сел, я обрадовался. Смотреть на ремни было больно. На львиные лапы — тоже. Отвернуться?

Папа обидится.

— Что ты понял? — спросил он.

— Сбегать из дома нельзя, — ответил я.

— Что важнее: сбегать — или из дома?

Я вздохнул:

— Из дома.

— Где твой дом?

— Здесь.

— Что еще ты понял?

— Больно, когда лупят. Очень.

Делиад тихий, Алкимен бережный. А я честный.

— Что еще?

— Ты бил меня как родного, — сказал я.

— Уже лучше. Теперь мы можем поговорить. Как?

— Как отец с сыном? — предположил я.

— Как мужчина с мужчиной. Это значит: начистоту. Я знаю, почему ты сбежал.

— Не знаешь, — возразил я. — Не можешь знать.

— Липа, — Главк был серьезен. Лишь в уголках глаз собрались лукавые морщинки. — Старая липа на заднем дворе. Тебя видели на ветке.

— Кто?

— Раб-прибиральщик. Дальше: щель. Щель между крышей и стеной гинекея. Я все собираюсь ее заделать. Теперь заделаю, не сомневайся. Наглухо! Дальше: мать. Твоя мать наговорила лишнего.

— Она призналась? — ахнул я. — Тебе?

— Аглая призналась. Мне даже не пришлось грозить ей. Едва узнала, что ты пропал… Ей еще тогда показалось, что она видит твои наглые, твои блестящие глазенки. Щель, если ты забыл, открыта с обеих сторон. Аглая заподозрила, что ты там, но было поздно. Говорит, приметила тебя, когда ты уже слезал на землю. Если бы раньше, и сама молчала бы, и госпоже намекнула… Ты знаешь, что было с матерью, когда выяснилось, что ты удрал?