Книга Золотой лук. Книга I. Если герой приходит, страница 136 – Генри Лайон Олди

Происходило ли подобное раньше? Я не знал. Не помнил. Ребенку не свойственно обращать внимание на посетителей дворца, имя которым — тьма тьмущая. Сопоставлять, делать выводы. Мало ли кто, мало ли зачем? У правителя хватает дел, а значит, хватает гостей.

«Нельзя обмануть богов», — вспоминал я мамины слова, глядя на очередного гостя или гостью. В груди возникала пустота, тяжкая как кузнечный молот.

* * *

— Жертва принята. Моления о благоденствии стад услышаны. Прочие моления не услышаны. Воля Отца Богов остается неизменной.

Все как обычно. Конец, приговор.

Сейчас нас отведут к месту ночлега. Все вкусят пищу, затем лягут спать. Я тоже прилягу, только ненадолго.

Несмотря на приближение ночи, меня ждет важное дело. Я бы с удовольствием обошелся без него, но не рискну. Ослушание будет наказано.

— Теперь ты меня бросишь?

— Тоже мне, золотой самородок! — отшутился Гермий. — Я тебя не подбирал.

— От меня никакой пользы, — настаивал я. К манере бога уходить от прямого ответа, заменяя его шутками и игрой слов, я уже привык. — Зачем такому покровительствовать?

— И то верно, — задумчиво произнес Гермий.

Змеи на жезле зашипели — так, словно тоже задумались, жалить меня или нет.

Мы сидели на склоне горы выше храма. Здесь росла дикая яблоня: морщинистый ствол, ветви раскинуты низко над землей. Живой шатер, наше любимое место. Хотя, если по правде, меня в присутствии Водителя душ по сей день пробирала дрожь. Он был приветлив, доброжелателен, выслушивал меня, не перебивая — редкое умение, как я успел понять. Но я хорошо помнил, что он говорил о своей природе. Со своей собственной природой я уже успел сойтись накоротке — кони рвали людей зубами, помните? Что тогда говорить о природе хитроумного сына Зевса?

Тут конями и зубами не обойдешься.

«Не тронь его!» — крикнул я Гермию при первой встрече, направляя дротик богу в горло. Бог ответил змеями. «Ты справишься с великаном?» — спросил я его во время нашей второй встречи. «Справлялся, — ответил бог. — Веришь?» Сейчас, когда число встреч перевалило за десяток, я верил: да, справится. По меньшей мере, приложит все усилия. А еще я верил в то, что веры Гермию нет. О, в это я верил свято!

Наставник Агафокл бранит меня, зовет болваном. В общем-то, он прав. Но тут и болван не усомнится.

— Что нового? — сменил бог тему.

— Табун, — вздохнул я. — Кони-звери. Делиад умер.

— Про Делиада знаю. Кто, ты думаешь, отвел его душу вниз? Я хорошенько расспросил его по дороге, но он мало что запомнил. Про табун слыхал. Весь Пелопоннес гудит, как растревоженный пчелиный рой. Хочу услышать от тебя подробности.

— А я не хочу.

— Неужели?

— Не хочу об этом говорить.

— Тебя, Гиппоной, сын Главка, никто не спрашивает. Держи свои хотелки при себе. Я твой покровитель, я желаю тебя выслушать. Соберись и начинай.

Мы встречались один-два раза в год, когда отец приезжал в храм для молитв о приплоде, благоденствии стад, удаче в морской торговле. И еще в тех случаях, когда мне самому по той или иной причине доводилось оказаться возле храма, посвященного Гермию, или у дорожной гермы^[80]. Достаточно было поднять руку и коснуться резного изображения Гермия Триглавца — таким лукавого бога изображали в облике хранителя перекрестков. Я делал это на ходу, сбавляя шаг, или придерживал коней, правя колесницей. Ближайшей ночью Гермий являлся ко мне: улыбчивый, легкий, опасный. При посещении храма от меня ничего не требовалось, даже поднятия руки. Я просто ждал наступления полуночи и покидал кров, давший нам приют.