Книга Золотой лук. Книга II. Всё бывает, страница 135 – Генри Лайон Олди

— Где же ты?!

Кровь выцветает вслед за золотом. Море, безразличное к моим крикам, катит серо-зеленые валы с пенными гривами. Никого, ничего. Сердце готово выпрыгнуть, нырнуть в воду. Боясь, что оно так и поступит, я взлетаю, кружу над морем. Ну же! Покажись! Хоть раз, хоть на мгновение. Я увижу, подхвачу, спасу!

Бесполезно. Тело Сфенебеи сейчас без суеты, с царственным величием опускается в морскую пучину. Скоро тело достигнет дна. А тень уже сходит в Аид по медным ступеням, навстречу далеким багровым отблескам.

Кружу, кричу. Я помню твой рассказ, Сизиф. Надежда — худшее из несчастий, лживый остаток на дне ларца Пандоры. Ты был прав, старый хитрец, прав как всегда.

После гибели Делиада мне снилось, что я табун. Дикое, жаждущее крови, многотелое существо. Раз за разом я наслаждался убийством и просыпался в холодном поту. До одури боялся потерять себя, раствориться в кровавом безумии. Неужели кошмар вернулся?! Пегас, кто из нас спасал эту женщину? Кто ее сбросил?! Что двигало нами? Гнев воплощенной свободы, не стерпевшей иной ноши, кроме всадника, которого свобода выбрала сама? Гнев изгнанника, кого хладнокровно использовали и обрекли на смерть?!

Все — химера. Свобода, справедливость, гнев. Жизнь, смерть. Мы с тобой тоже химера, Пегас. Мы — чудовище.

Я прекратил пустое кружение. Пегас вновь набрал высоту. Радость победы? Предвкушение встречи? Грядущее очищение? Истаяло, сгорело, развеялось пеплом по ветру. Остались горечь, пустота и вечная спутница Беллерофонта — длинная вереница смертей, неотступно сопровождавших меня.

Я летел в небе, всадник на белом коне. И Аид следовал за мной.

Штурм дворца шел вяло, без лишних жертв и обременительных разрушений. Можно сказать, штурмовали по-родственному.

Лакий, сын Тисевсембры, от кухонных пристроек наблюдал, как его сторонники бьют тараном в запертые двери. Рвения сторонники не выказывали, больше старались не упасть с парадной лестницы, переломав себе ноги раньше, чем сломается преграда. Шестерым силачам было трудновато развернуться здесь с бревном. Били вполсилы, чтобы случайно не повредить дверные створки, покрытые благородной резьбой, или, того хуже, сломать засовы. За дверьми прятался царь с младшей дочерью, советниками и дюжиной преданных воинов. Врываться в мегарон прямо сейчас, демонстрируя стремительность и беспощадность — чистая глупость, это кончилось бы резней. Да, царь стар. Да, советники — дряхлые пни. Дочка безобидна. Но воины, ветераны дворцовой стражи, могли решить, что при таком-то напоре их вне сомнений прикончат — для острастки и демонстрации боевого духа. Воины кинулись бы на мятежников, желая подороже продать свои жизни — так всегда бывает, если жизни нельзя сохранить! — и победа стала бы поражением.

Как занимать трон, плавающий в крови? На таких тронах долго не сидят.

— Выходи! — время от времени кричали таранщики. Для воплей они устраивали перерыв, куда более долгий, чем раскачивание бревна. — Сдавайся! Отрекайся!

Те сторонники Лакия, кому возле тарана не хватило места, бродили по двору и бряцали оружием. К воплям присоединялись дружно, глоток не жалели. Если из нижнего города к акрополю подтянутся зеваки, пусть слышат.

Штурм идет, все в порядке.

Царь молчал. Советники увещевали: понять бы еще кого, царя или бунтовщиков. Дочь плакала, отсюда слышно. Воины молчали, будто им вырвали языки. Это плохо. Значит, ветераны еще не надумали менять солдатскую честь на мирское благополучие.