Книга Золотой лук. Книга II. Всё бывает, страница 133 – Генри Лайон Олди

Плевать хотела Сфенебея на мои терзания.

— Ты лжешь! — крикнула она, как плюнула.

Эхом двухлетней давности отдалось:

«И ты рассчитываешь, что я поверю этому?»

Покои в аргосском дворце. Смятая постель. Женщина на ложе. Белое лицо, черные замыслы. Острый запах опасности.

— Почему ты вырвался? Почему кричал?

Гидра уползла. Служанки сбежали. Болота Лерны превратились в гостевые покои аргосского дворца.

— Я слишком стара для тебя?

Меня бьет озноб: от страха, от стыда, сам не знаю, от чего еще.

— У моего сына на тебя планы, — задумчиво произносит Сфенебея. — Большие планы. Раньше я считала это пустой блажью. Сейчас я затрудняюсь с ответом. Это или подарок судьбы, или пугающая ошибка. Очень большие планы; очень большая ошибка.

Пегас бешено заржал. Взбрыкнул в воздухе, словно собрался встать на дыбы посреди полета. Наши сердца мощно бились в унисон. Чья кровь бежит сейчас в моих жилах? Общая?!

Чья бы ни была, кровь молотом ударила мне в голову. Мне казалось, что я сумел подавить гнев; нет, я ошибся. Гнев никуда не делся. Бурлил в венах, ядом растекался по телу, искал выхода, мечтал освободиться. Свобода! Чистая, не знающая ограничений свобода. Я — свобода, а мне подбрасывают золотые цепи. Говорят: «У моего сына на тебя планы. Большие планы…»

Очень большие планы. Очень большая ошибка.

Я хотел отвернуться и не смог. Прикипел взглядом к гротесковой маске, искаженному лицу Сфенебеи. Смотрел сверху вниз, а казалось, что смотрю снизу вверх.

— Ты, что ли, изгнанник?

Насмешка.

— Так ты изгнанник или просто бродяга?

— Изгнанник.

— Тогда радуйся, Гиппоной, сын Главка.

Между накидкой и пеплосом — мертвый лик статуи из пентеликонского мрамора.

— Я Сфенебея, дочь Антии.

— Радуйся, Сфенебея, дочь… Зови меня Беллерофонтом.

— Полагаешь, новое имя лучше прежнего?

Встать мне не предлагают. Оставляют в пыли.

Губы Сфенебеи шевелились. Она что-то говорила. Кричала. Вопила что есть сил. Содрогалась всем телом. Ярость и злоба брызгали из черной пещеры рта.

Я ее не слышал.

Раньше она не желала слышать меня. Теперь мы поменялись местами. Я был глух к ней-сегодняшней, к постылому неблагодарному грузу, жалко обвисшему на холке раздраженного Пегаса. Но слух мой был чуток к словам, прозвучавшим на аргосской стене.

— А тебя здесь вообще не было. С чего бы человеку, пришедшему в Аргос за очищением, прогуливаться ночью по крепостной стене? И потом, заговори ты — кто тебе поверит? Ты осквернен, такие лгут без стеснений.

— Персей? — предполагаю я.

— Он не поверит первым. Персей не только умен, он еще и подозрителен. Он сразу учует тухлый запашок. Я удивлюсь, если ты не обнаружишь Персеев меч у себя в животе.

Я стою на стене — свободней свободного. Я стою, связан по рукам и ногам. Как и в первый день приезда в Аргос, я стою на коленях, в пыли — ничтожество, живая просьба! — а они кружат вокруг меня, разглядывают, трогают, пробуют.

Связан. По рукам и ногам. Обуздан золотой уздечкой.

Вьючная скотина. Везу тюк с обидой.

Пегас ярился. Бил копытами, ржал. Нырял к волнам, стрелой взмывал в бирюзовую высь. Сама мысль о плене и унижении была ненавистна Пегасу, противна его природе. Путы? Золотая уздечка Афины накрепко скрутила нас троих: Пегаса, меня, Хрисаора. Уздечка, удавка, ядовитая змея. Чудом разорвали, точно говорю, чудом.