Книга Золотой лук. Книга II. Всё бывает, страница 138 – Генри Лайон Олди

В финале таких нравоучительных увещеваний всегда добавляют: «Впрочем, под конец жизни он все-таки примирился с богами!»

Я не спорю. Примирился, так примирился.

Моя жизнь делится на две неравные части. Нет, на три.

Три долины: Ксанфа, Лимира, Мироса. Когда в низовьях долины Ксанфа царит весна, в верхней долине лежит зимний снег, а в устье реки, близ патарского храма Аполлона, по-летнему жарко.

Трудно привыкнуть.

В Солимских горах есть вулкан. Негасимый огонь выходит наружу, он хорошо виден с окрестных склонов. Химера? Убита?! Кем, тобой, что ли? Все от Лаконии до Фракии уже знали, что я покончил с Химерой. Все, кроме ликийцев, свято уверенных, что Химера живехонька. Она просто спряталась, ушла в толщу гор от гнева богов. Слышишь, дышит? Видишь, горит?!

Сюда еще долго пригоняли коз: для пропитания Химеры, на радость волкам. Потом перестали.

Иобат, сын Парфены. Для меня: Иобат Второй, сын Иобата. Я так и не привык к ликийскому матернитету^[29]. Царь заранее показал мне гробницу в скалах, которую подготовил для себя. Там, в верхнем помещении, уже лежал прах первой царской жены, матери Сфенебеи, а также останки матери самого Иобата. В нижней камере должны были положить Иобата. Места там много, подготовили и для царя, и для его сыновей, которых ждали, но напрасно.

«Ляжешь ты, — сказал мне Иобат. — Я буду ждать». Сказал сухо, проявляя чувств не больше, чем в разговорах о пошлинах и поставках зерна. Мне оказывают великую честь, понял я. Бо́льшую, чем свадьба с Филоноей. Бо́льшую, чем наследование трона.

Я кивнул: хорошо. Лягу.

Этому обещанию не суждено было сбыться. С моими клятвами всегда так.

Да, Лакий. Чуть не забыл. Не было у меня подданного вернее, советчика разумней и военачальника удачливей, чем Лакий, сын Тисевсембры и Евтиха.

Первой я взял Фаселиду.

Нет, не так. Своими ногами или верхом на Пегасе, я забегаю вперед. Первой я взял Филоною; точнее, Иобат сам отдал мне дочь. Прямо там, во дворе, после неудачного штурма. Сейчас я бы сказал, потешного штурма, но тогда я еще недостаточно огрубел, чтобы счесть это потехой.

Царь вышел из дворца: спокойный, строгий, в темных одеждах. Будто не его двери ломали тараном, не его трон качался палубой в бурю. Сжав губы так, что рот превратился в бледный шрам, Иобат окинул двор тяжелым взглядом, задержался на трупах. Пока он изучал тела с таким вниманием, словно только они имели для него значение, живые бунтовщики ежились, втягивали головы в плечи, отступали к хозяйственным пристройкам.

Бежать не пытались.

Если честно, я не понимал, что передо мной бунтовщики. Я вообще мало что понимал, ушибленный глупой, бессмысленной гибелью Сфенебеи. В ней сошлись все смерти, какие я застал на своем коротком веку, в каких винил себя. Кровь была на моих руках, море крови. Делиад, Алкимен, Циклоп. Химера. Сфенебея. Дурак, метнувший в меня копье. Его приятели, кто подвернулся под копыта Пегаса. Этих убил не я? Их убил крылатый конь?! Сердце мудрей разума. Сердце подсказывало: кого ни убей Пегас, когда ты, чистоплюй, сидишь на нем, все они будут на твоей совести. Кого ни убьешь ты, сидя на Пегасе, конь примет и этот груз. Но если Пегас свезет и гору, можно ли то же самое сказать о тебе, Гиппоной по прозвищу Беллерофонт?