Книга Сквозь Мглу, страница 1 – Ник Юхарт

«Орфин». Первое слово, которое я научился читать по слогам. Оно было высечено над треснувшей аркой ворот, ведущих в ад моего детства — Приют Святого Орфина. Смотрители, чьи лица давно слились в одно безликое пятно застарелой брезгливости, любили повторять, что этот святой покровительствует отчаявшимся. Отличная эпитафия для тех, кто еще дышит, но уже продан. Отчаяние подразумевает, что у тебя когда-то была надежда. Здешний контингент же с самого рождения числился лишь дешевым мясом на гниющем прилавке. Безымянных отбросов, выскобленных из портовых подворотен и зловонных канав Куртова, всегда было слишком много.

Сам город — язва, разросшаяся на побережье и гордо именующая себя «Вольной Конфедерацией Куртова». Вольница, где нет королей, а есть только цена. На этих улицах правят те, у кого туже кошелек и острее нож: торговые гильдии, воровские картели и пиратские бароны. Главная артерия и клоака — могучая, темная река Чемерица, которая вечно несет к морю мусор, портовые трупы и несбывшиеся надежды. Воздух здесь — густой коктейль из запахов гнили, речной сырости и едкого дыма фабрик. Над всем этим нависают скелеты портовых кранов, словно застывшие доисторические чудовища.

Местная архитектура напоминает гнилые зубы, налепленные друг на друга в кривом, безумном порядке. Нижние этажи, сложенные из закопченного кирпича и булыжника, вечно тонут в тени, а верхние, деревянные надстройки, часто сколоченные из обломков старых кораблей, нависают над мостовыми, почти смыкаясь кровлей. Здесь, внизу, переулки узки, как норы грызунов. Вдоль стен змеятся ржавые магистрали пневмопочты и пароотводов, которые, кажется, душат здания в железных объятиях. Они постоянно шипят, выпуская струйки едкого пара. Эта гарь смешивается с выхлопами из тысяч дымоходов, отчего фасады давно покрылись маслянистой, черной копотью.

А по утрам густой речной туман сплетается со Мглой — вечным саваном, что окутывает окраины мира, — и тогда не понять, где заканчиваются гнилые доки и начинается неизведанное.

Приют давал нам баланду, от которой сводило живот, и койку в холодных казармах. Взамен он забирал все. Нас лишали даже имён, заменяя их клеймом номера. Я был Семьдесят Третьим. По утрам шла казенная грамота, но не из доброты. Гильдиям требовались исполнительные писцы, способные вести учёт украденному, а картелям — мальчишки, умеющие читать долговые расписки. Приют штамповал послушные винтики для безжалостного механизма Куртова. После уроков малолеток заставляли до блеска драить каменные полы, которые из-за вечной сырости всё равно оставались склизкими и серыми. Ночью же начинались «тихие игры».

Главным чудовищем в этих играх неизменно оставался смотритель Марелок — надзиратель с мертвыми глазами и руками, безошибочно знающими, где схватить побольнее. От одного звука его шаркающих шагов в коридоре внутренности скручивало в узел, а с его приближением воздух тяжелел от запаха дешевого джина и немытого тела. У Марелока было «особое» отношение к воспитанникам, и попадать в число избранных случалось нередко. Именно страх заставил обратиться в тень — маленькую, быструю и бесшумную. Спасением стали тесные вентиляционные шахты и вылазки на скользкую крышу — лишь бы на мгновение увидеть звезды сквозь вечный смог. Ведь тень нельзя поймать. Нельзя высечь. Нельзя… сломать.