Книга Сквозь лед и пламя, страница 122 – Андрей Булычев

В другом конце лагеря, у вьюков, где хранились полковые запасы, Рогозин и Колеганов подсчитывали остатки провианта. Александр Павлович сидел на корточках, водя пальцем по столбцам цифр, выведенных на клочке бумаги карандашом. Лицо его, обычно розовое, с румяными щеками, теперь казалось серым, из-под набрякших век глядела тяжелая, накопившаяся за дни перехода усталость. Рядом валялись пустые мешки, рассыпанные по земле крошки от сухарей, стоял чугунный котёл, в котором ещё утром варили кашу.

— На три дня выходит, – изрёк он глухо, поднимая голову. – Если в обрез. А потом только сухари, да и тех по горсти на брата. Вяленое мясо кончилось ещё вчера, крупы – позавчера. Толкана на две засыпки. У местных ничего нет.

— А патроны? – спросил Колеганов. Он стоял рядом, опершись на оглоблю, и сверяясь со своим листом, смотрел на бумагу Рогозина сверху вниз. В его голосе слышалась явная, глухая тревога.

— Патронов – во вьюках по три десятка на брата, ну и у людей с полсотни с собой, не больше, – с сожалением произнёс Рогозин. – Да и те не все добрые – есть подмокшие, есть со слежавшимся порохом. Считай, четверть точно отбракуют. Было бы больше, да сам знаешь, Петрович приказал с другими поделиться. У армии вообще зарядов не осталось. У багратионовских, вон, хорошо если дюжина у каждого была.

— А помнишь, Александр Павлович, что австрийцы говорили?.. – задал вопрос Колеганов. – Идите спокойно, в предгорьях склады боевыми припасами полны, мулов пригонят, и что провиант с фуражом будет.

— Да всё я помню. – Старший интендант тяжело вздохнул и отвернулся, чтобы не видеть этих пустых мешков. – Как же не помнить. И про мулов помню, и про сухари. И что мы пять дней в Таверне впустую простояли, милости ожидая.

— Вот и я помню, – промолвил провиантмейстер и убрал бумагу за пазуху. – Теперь-то понятно, почему мы столько зарядов с собой везли, почему мулов на свои закупали, почему двойной запас патронов на себе тащили? Говорили, что всё пригодится? И вот…

— Выходит – не зря, – тихо сказал Рогозин, глядя в темноту, туда, где за скалами уже сгущалась ночь. – Ничего не зря, капитан. Главное – чтобы люди выдержали.

— Выдержат, – прошептал Колеганов с потаённой надеждой. – Наши-то уж точно выдержат. Не впервой.

Алексей, выйдя из монастыря, направился не к своему шатру, а медленно пошёл по лагерю, к тем кострам, возле которых люди готовились к выступлению. Он знал по опыту: в тот час, когда всё висит на волоске, самое страшное для солдата – это одиночество и неопределённость. В такой момент он непременно должен видеть своё начальство. И нужно оно не для того, чтобы кричать и строго приказывать, а чтобы оно просто было, чтобы сказало слово, ободрило и посмотрело своим людям в глаза. Тогда и люди будут держаться крепче, потому что знают: их не бросили, их командиры с ними и готовы разделить любые трудности, выпавшие на всех.

Гвардейцы были хмуры, но спокойны. Около одного костра сидели, перебирая патроны, егеря, делали они это не спеша, с той основательностью, которая бывает у людей, знающих цену каждому заряду. Около другого уже закончили с делами и спали, приткнувшись к заплечнику и укрывшись пологом. У третьего двое чинили упряжь, перешивая сыромятный ремень у лопнувшей постромки и неторопливо, вполголоса переговариваясь о чём-то своём, о домашнем, о том, как хорошо будет, когда они вернутся в Россию и больше никогда не увидят этих проклятых гор.