Книга Сквозь лед и пламя, страница 120 – Андрей Булычев

— Знаю, вы не подведёте, я верю! – воскликнул Суворов. – Помоги вам Бог!

Он перекрестился широким, размашистым крестом, поклонился на четыре стороны – но не иконам, кланялся генералам, солдатам, всей своей армии, что оставалась там, за стенами. Потом выпрямился, и лицо его, ещё минуту назад влажное от слёз, стало жёстким и собранным.

— Спасибо, господа. А теперь все по местам. Выступаем через два часа, как стемнеет. Время не ждёт.

Генералы зашевелились, загремели саблями, зашаркали сапогами по каменному полу. В дверях Розенберг придержал Егорова за локоть, отвёл чуть в сторону, чтобы их не слышали.

— Алексей Петрович, ситуация следующая, – произнёс он, понизив голос. – Как только основные силы армии начнут движение, Массена непременно об этом узнает. Скрыть отход не получится, у французов здесь большая сеть агентов. И весь удар придется на нас.

— Понял, Андрей Григорьевич. Значит, встаем в арьергардный порядок и готовимся к бою, не теряя времени, – ответил Егоров.

— Именно, – кивнул Розенберг. – Нам нужно выиграть время и не дать противнику сесть армии на хвост. Силы у Массены превосходящие, так что лобовое столкновение в растянутых колоннах исключено. Нам, генерал, нужна такая позиция, где численное преимущество французов будет нивелировано рельефом. Проведём рекогносцировку местности по пути отхода армии и найдём удобное, узкое место, где мы сможем закрепиться и сдерживать их до последнего. Там и расположим полки.

В лагере известие о разгроме Корсакова и предательстве австрийцев облетело все палатки и бивуаки за какие-нибудь полчаса – не осталось ни одного костра, ни одной солдатской артели, где бы об этом не говорили. Но паники не было, той грязной, животной паники, которая отнимает физические и душевные силы и заставляет бежать, не разбирая дороги. Солдаты, узнавшие, что они в окружении, что помощи ждать неоткуда, что все их труды, все переходы, вся кровь, пролитая в Италии и на горных перевалах, – всё оказалось брошено на ветер, не метались и не кричали. Они молчали, и это угрюмое молчание было тяжелее любого крика. Кто-то перебирал патроны, выравнивая их в подсумке ровными рядками, проверяя, не отсырел ли порох. Кто-то чистил оружие – ветошью, старательно, до блеска, зная по опыту, что в горах чистое ружьё спасает не хуже штыка. Кто-то сидел у костра, подкидывая ветки, смотрел в огонь, и мысли его были где-то далеко – в России. В этом молчании не было отчаяния, а была та глубокая, холодная собранность, которая приходит к людям, когда назад уже не отступить, когда позади только что пройденный путь, с телами павших товарищей, а впереди – либо победа, либо смерть.

Волонтёры Пяткина устроились под навесом старого сарая, сколоченного из грубых, почерневших от времени досок.

Игнат сидел на корточках, положив винтовку поперёк колен, и неторопливо, с особенной тщательностью, проверял затворный винт.

Кудряш привалился спиной к стене, перебирая пули: каждую подносил к глазам, взвешивал на ладони, иногда откладывал в сторону – неровная, с заусенцем, такую в горах пускать не годится, нужно поправить.

Жалейкин дремал, прислонившись к косяку, но рука его лежала на прикладе, пальцы чуть сжимали ложу, и даже во сне он был готов вскочить и вступить в бой.